Дэвиду было тоскливо дома. Он больше не делал кораблики. Ему некуда было стремиться.

Он почти не общался со старыми друзьями, а в Мэрисвилле влился в компанию таких же бездельников, перебивавшихся случайными заработками, чтобы купить пива. Если где что плохо лежало, они считали это своей законной добычей. Эти парни хорошо знали Джека Скайсона. Впрочем, особым уважением в их компании он не пользовался.

Мать чувствовала, что с Дэвидом происходит что-то непонятное, но знала, что расспрашивать его бесполезно. Она уже не разыскивала сына и не ругала за отлучки, длившиеся порой несколько дней, а когда он приходил, спрашивала:

– Ну что, нагулялся? – и не дожидалась ответа, а только старалась накормить получше, стирала запыленную одежду и не позволяла младшим детям шуметь, когда он спал. Отец, вздыхая, садился напротив спящего сына и подпирал голову руками. Он пытался привести мальчишку в миссию, заставить слушать проповедь и молиться, но справиться со своевольным отпрыском было не в его силах…

Соседки-подруги матери, такие же, как она, женщины дине, подсказали:

– Веди его к шаману! Не помогут ему ни священники, ни учителя, ни полиция! Только шаман!

Шаман Лоахо приходился младшим братом ее дедушке. Он не мог отказать представителям своего рода – иссякающего, но древнего и все еще могущественного рода птицы джей.

Никто и ни за что не смог бы уговорить парня тащиться по жаре в самый дальний уголок резервации, на край Пондероза Парка, где жил старый шаман. Жил в тишине, в общении с духами далеких предков. Но в схватке любопытства с упрямством и ленью первое взяло верх.

Дэвид знал, что шаманы навахо самые сильные колдуны и великие мудрецы. В раннем детстве, когда его руку от ладони почти до самого локтя пронзил длинный острый шип эхинокактуса, его водили к шаману. Тот осмотрел вспухшую руку ребенка, посадил его у костра и ушел в свой хоган. Малыш плакал от боли, но шаман не спешил. Он вышел нескоро. К рукам его были привязаны орлиные крылья. Он стал взмахивать ими, быстро двигаясь вокруг и выкрикивая слова заговора. Мальчик смотрел на дикую пляску и с любопытством, и со страхом. Но о боли забыл.

Между тем отек на руке спал, краснота уменьшилась. Легкая, как облачко, пританцовывавшая в движении, длиннокосая дочь шамана черным лоскутом прибинтовала к руке распаренные травы, дала выпить какое-то пахучее снадобье. Дэвид уснул и проспал у костра весь день и всю ночь. А когда утром девушка сняла повязку, шипа в руке не было: он, размякший и сморщенный, сам вылез из-под кожи и приклеился к тряпке.

Теперь Дэвиду хотелось увидеть не столько фокусы – так он называл шаманское колдовство, сколько ту самую дочь шамана, запомнившуюся легкими движениями, нежными руками и длинными косами.

Шаман сильно постарел за эти годы, почернел морщинистым лицом, сгорбился, стал прихрамывать. Он говорил на древнем атабаскском наречии, но мать понимала его. Дочери с ним не было. Где она, Дэвид спросить не решился. Какая-то неведомая раньше робость сковала его.

– Зачем ты привела его ко мне, женщина из рода птицы джей? – спросил старик. – Он сильный и смелый дине. Он может стать вождем. Но он выберет другую дорогу. Самую опасную и самую великую. Его ждут огненные дни. Он их пройдет без страха и обмана. Его поведет дух твоих предков.

Мать испуганно покосилась на сына. А тот вдруг опустился на колени и склонил перед стариком голову. Шаман положил руки ему на затылок и произнес длинную невнятную фразу, из которой он понял только одно слово – «знание».

Когда Дэвид поднялся, мальчишеское лицо его было одновременно и просветленным, и суровым, взгляд был устремлен сквозь пространство вдаль.

– Ты не удержишь его, – сказал шаман матери, – пусть идет! Далек и труден путь сквозь огонь, но еще дальше – сквозь любовь и надежду. За то, чему ты научила его, будут благодарны большие вожди, от которых зависят жизни и смерти людей. Он окажется в числе спасителей многих неповинных. Но за то расплатится забвением и болью.

Шаман замолчал, опустился на землю, сел, закрыв глаза и покачиваясь.

«Моему мальчику предстоят страдания, которые немногим на долю выпадают… За что ему это? Не за то ведь, что он непослушный мальчишка! Разве он один такой?!» – Никто и никогда не видел ее плачущей, но сейчас она еле сдерживала слезы. Мысли роились и метались в ее голове: «Чему же? Чему такому я научила его, за что могут быть благодарны большие вожди?»

Шаман открыл глаза. Голос его стал хриплым и низким, как рокочущий бас старого гризли. То, что он произнес, было и странно, и страшно, и дико, и непонятно.

– Долго, долго будут бороться за него смерть с жизнью. И смерть будет висеть над ним, но, когда она вытянет из него всю душу по капле, птица джей принесет ему новую душу и новое имя. Имя ему будет Непохожий.

Домой они возвращались в тряском резервационном автобусе. Мать смотрела на Дэвида с болью и нежностью, как в его младенческие дни, когда он разбивал коленку или заболевал лихорадкой. А он упал головой на ее плечо и, кажется, задремал. Так они и ехали на заднем сидении автобуса, мать обнимала дремлющего сына, а он ощущал тепло ее руки, будто был малышом, убаюканным, избавленным мамой от всего плохого, что может с ним случиться.

Дэвиду приснилось море. Оно окружало его, оно было везде – сверху, снизу, спереди, сзади, слева и справа. Оно сияло, переливалось голубыми, сиреневыми, ультрамариновыми и серебряными бликами. Оно покачивало мальчика, оборачивалось вокруг, гладило его волосы и целовало щеки. Оно шептало ему что-то теплое и хорошее…

Как же не хотелось просыпаться! Как тяжело было выпасть из этого нежного сияющего сна в сухую серо-желтую пыль резервации…

Машина Фила заурчала у дверей рано утром. Дэвид знал, что расскажет другу все, чем не может поделиться более ни с кем.

– Эх, парень! Продержался бы еще год-другой! А там я бы отвез тебя в Сан-Диего, помог бы определиться на судно, ты бы уж был сам себе хозяин! А сейчас… Ну, куда тебя?

– Фил, ты же сам говоришь: у каждого своя дорога! У меня такая… Шаман сказал, чтобы мать меня не держала. Меня много дорог ждут! Они ждут, а я здесь…

– Ну, что с тобой делать… Ладно, пойдем, поможешь мне закрепить тару в кузове.

Они вдвоем связывали ящики и бочки длинной веревкой, чтобы не болтались и не гремели в дороге, а Дэвид тем временем присматривал удобный уголок для себя. Он нарочно устраивал так, чтобы осталось место, где можно спрятаться. Незаметно забросил в кузов свою теплую куртку и школьную сумку с пачкой сигарет, куском пирога и двумя бутылками пива. Фил ничего не заметил, а может, сделал вид, что не заметил. Потому что, когда мальчишка потихоньку забрался в кузов, втиснулся между ящиками и накрылся брезентом, Фил, прощаясь с сестрой, сказал:

– Дэвида ждать не будем. Может, он опять подался искать свою дорогу…

А мать отвечала:

– Мы с ним уже были у шамана, не помогло… Уходит неизвестно куда, приходит через несколько дней исхудавший да грязный.

Айван и Бетси по очереди и вместе прыгали и висели на шее у дяди. Отец отогнал их и стал просить Фила серьезно поговорить с племянником:

– Тебя он уважает. Парень-то хороший! Просто вбил себе в голову какие-то путешествия по дальним странам… Вот и путешествует…

Похоже, отец тоже догадывался, что скоро ждать сына не придется.

Пейзажи за бортом машины были однообразными – красноватые скалы каньона вдали, песок, большие и маленькие кактусы в красных цветах, с огромными торчащими колючками. Позади клубилась пыль, там вообще ничего видно не было. Бочки и ящики гремели в кузове и прыгали, хотя вроде бы их хорошо закрепили.

Ближе к мексиканской границе проезжали через небольшие деревушки, где Фил отчаянно сигналил какому-нибудь велосипедисту или всаднику так, что лошадь пугалась и шарахалась в сторону.

Солнце понемногу ползло к горизонту.

На окраине Финикса остановились у дверей маленького кафе. Фил ушел, хлопнув дверцей кабины грузовика.

Под брезентом было меньше пыли. Дэвид открыл пиво и стал медленно жевать пирог, откусывая маленькие кусочки, чтобы продлить удовольствие. За едой время летит быстрее.

Он не просто устал. Он отшиб все свои бока и спину о ребра и углы ящиков. И теперь, пока машину не трясло и не качало, решил вздремнуть. Уснул мгновенно.

Когда открыл глаза, над ним сияло звездное небо. Стало быть, Фил решил заночевать здесь. Ну и прекрасно. Он устроился поудобнее, насколько это было возможно на голых досках кузова, и снова заснул, будто на своем узком жестком матрасике в детской, под сопение брата и сестры.

Проснувшись на тихом рассвете, не сразу вспомнил, где он. А когда сообразил, улыбнулся: его жизнь меняется! Теперь она не будет ни скучной, ни пресной!

Дэвид услышал негромкие голоса и осторожно выглянул из кузова. Фил стоял в дверях кафе в обнимку с молодой белой женщиной. Раннее, еще не поднявшееся в небо, кремовое солнце нежно освещало их силуэты. Она шептала что-то ему на ухо, он гладил ее светлые волосы, светящиеся в лучах, и счастливое лицо Фила светилось тоже.

«Вот оно что! У Фила здесь подружка! – подумал Дэвид. – У меня тоже будет такая… Или не такая, но очень красивая обязательно! Как миссис Маргарет Фогель!»

Потом опять долго-долго тряслись пыльными аризонскими дорогами, пока не закачались рядом удивительные пальмы, не показались вдалеке небоскребы большого города, а в нос не ударил резкий и пряный аромат воды с привкусом соли, морской травы, рыбы и ветра. Вот оно! Свежее, яркое, манящее, зовущее, радостное и бесконечное! Сияющее, сверкающее, голубое, белое, синее, серебряное, золотое, то, чего красивей не может быть ничто на свете!

Фил хлопнул дверцей, присел на подножку и закурил.

Дэвид хотел дождаться, когда он отойдет по своим делам и потом вылезти, но просто не утерпел! Ведь море – вот оно! А вот пальмы, а вот медовый песок, а вот белые, словно вырезанные из куска дерева, суда у причала!

Он выпрыгнул из кузова, и ему показалось, что Фил даже не удивился. В глазах его было скорее сожаление. Он смотрел молча. Потом сказал:

– И что же дальше?

– Прости, Фил! Я пока не знаю…

– Ладно. Погуляй здесь рядом. Я скоро вернусь.

Он ушел, а Дэвид побежал к причалу.

С небольшого судна по узенькому шаткому трапу мужчины стаскивали на плечах мешки с чем-то тяжелым. Береговые рабочие принимали их и складывали в аккуратный штабель. Легкое волнение заставляло судно покачиваться, а трап болтало отчаянно.

«Как они умудряются двигаться по нему, да еще с такой тяжестью?» – думал Дэвид, с трудом сдерживаясь, чтобы не броситься на помощь вон тому худенькому белобрысому парнишке, который, казалось, сейчас переломится под непомерным грузом… У голого по пояс матроса, взваливавшего на спину мешок, блестели бронзовые мускулы, а у этого парня широкие лямки грубой ткани не скрывали не слишком крепких плеч.

Парнишка дотащил мешок до берега и сбросил его на руки рабочим. Утер рукой пот, заливающий лицо, и сразу двинулся обратно. Но в тот момент, когда он почти поднялся, матрос, ожидавший его с мешком на плечах, одной ногой на палубе, другой на мокром трапе, поскользнулся и уронил свою ношу. Мешок шумно плюхнулся в воду. Трап зашатался сильнее, парнишка не удержался и полетел вниз. Он забарахтался в воде, будто что-то не пускало его, не давало плыть.

Дэвид понял, что с молодым матросом случилось неладное. Парень бултыхался на месте, вдруг уходил под воду с головой и снова выныривал. Дэвид скинул куртку и бросился в воду, подплыл, протянул руку, но парень, захлебываясь, крикнул, что зацепился за что-то штаниной.

Вода была хоть и не такой мутной, как в Колорадо, и гораздо теплее, чем в озере, но под трапом было темно. Все же индеец ощупью добрался до того самого железного крюка из толстой кривой проволоки, будто бы росшей между лежащими на дне бетонными обломками, за который матрос умудрился зацепиться. Попытался отцепить – никак! Попытался стянуть с плеч лямки, но намокшая ткань будто впилась в худые плечи. Матрос уже выбивался из сил и, похоже, очень испугался.

Дэвид выхватил «хвост», нырнул, рассек кончиком ножа крепкую ткань. Матрос, уронивший мешок, был уже рядом. Видимо, он не сразу понял, что напарник не может выбраться, но пришел на помощь как раз вовремя.

Потом они сидели на берегу. К ним присоединялись другие рабочие и матросы, выкроив минуту отдыха.

Подошедший Фил был удивлен тем, что его непутевый бродяга-племянник уже завел знакомство с портовыми рабочими и матросами торгового судна, сидит в центре их компании, разговаривает на равных. Многие из рабочих знали Фила, другие протягивали руку вслед за своими коллегами.

– Ну что, малыш, полюбовался морем? Разгружаемся и едем обратно?

– Нет, – твердо ответил Дэвид, – я остаюсь.

– Что же я скажу твоей матери?

– Скажи, что у меня все хорошо! Скажи, что я… Что я благодарю ее за то, что она отпустила меня! Скажи, что шаман был прав – меня ждут дороги! Почти дождались уже!

Он еще не знал, что будет делать, не ведал своей судьбы, но сердце подсказывало, что море не отпустит его.

Фил помолчал немного, сделал шаг к Дэвиду, крепко обнял его. Потом сел за руль, мотор взревел… Но, отъехав немного, машина вдруг развернулась и остановилась в метре от Дэвида. Фил выскочил из кабины, торопливо втолкнул в его ладонь несколько смятых бумажек…

– Держи! Пригодятся! – прыгнул в кабину и умчался.

Моряки, слышавшие разговор, тоже смотрели вслед удаляющемуся грузовику.

– Идешь с нами? – обернулся к Дэвиду Рэй, тот самый здоровяк, что уронил мешок.

Сердце юного путешественника радостно забилось.

На борт «Жемчужинки» он всходил с ощущением необыкновенного душевного подъема. Но капитан, немолодой мужик с квадратными плечами и тяжелыми крестьянскими руками, моментально сбросил его с небес на землю. Он был зол и груб. Он напустился на матросов, ругая их за утонувший мешок.

Рэй виновато опустил голову, а Петер звонким мальчишеским голосом возразил:

– Кэп! Это же не сахар, не мука и не цемент, а всего лишь бобы. Мешок можно достать, рассыпать на палубе, они высохнут… – Он говорил с легким незнакомым акцентом, и Дэвиду казалось забавным вслушиваться в его речь.

Но капитана его слова привели в ярость. Он схватил парнишку своими огромными руками за плечи и тряхнул так, что у того клацнули зубы.

– Ах ты, паршивый щенок! Да я тебя…

Дэвид метнулся к нему, стараясь оттеснить, крича:

– Оставьте его! Он же ни в чем не виноват!

– А это еще что за каракатица?! – зарычал старый моряк, отталкивая Петера и переключая гнев на индейца. – Тебе что надо здесь, анчоус мелкий?

Вскипев еще больше, Дэвид готов был броситься в бой, но крепкая рука Рэя перехватила его в стремительном движении к противнику.

– Кэп! – заговорил матрос извиняющимся тоном. – Это я уронил мешок! Ребята здесь ни при чем!

Но капитан не слушал объяснения. Он рявкнул:

– Я выброшу за борт этого недоноска, пусть остынет!

Дэвид со стиснутыми зубами яростно сделал шаг навстречу капитану. У того в глазах мелькнуло удивление.

– Да ты наглый щенок! Хочешь померяться силами? Да я же тебя одной рукой задавлю!

В это время за его спиной возник боцман, довольно молодой черноусый парень в выгоревшей, рваной на локтях тельняшке:

– Кэп, у нас мало времени! Скоро стемнеет, а разгрузка не закончена! Пусть включаются в работу! С их делами разберемся потом!

Он легко поднял мешок и водрузил на плечи Дэвида. Шлепнул его ладонью по спине так, что тот пошатнулся, но приглашение потрудиться принял…

Петер оказался задиристым. Он не побоялся гнева капитана и пристал к нему:

– Кэп, берете моего друга матросом? Видели, как он таскал мешки? И плавает он отлично! И вообще хороший парень!

– Из него такой же матрос, как из… из тебя! – буркнул капитан. – Заплачу ему за работу, и пусть катится!

Дэвид и не рассчитывал сразу уйти в плавание, но, если бы это случилось, был бы счастлив. Разве не к этому он стремился, не об этом мечтал так долго?

– Тогда и я остаюсь! – с вызовом заявил Петер, густо краснея и становясь рядом с тяжело дышавшим от непривычной работы Дэвидом.

– Чего-о?! – Капитан вновь был готов прийти в ярость. – Да я тебя сам выкину с моего судна!

Боцман встал перед ними:

– Кэп, мальчишка и вправду умеет работать. Давайте возьмем его младшим матросом, юнгой. И без Петера никак: в Гамбурге понадобится переводчик. Он же один немец у нас.

Капитан помолчал, взглянул на Дэвида:

– Ну, если еще раз гонор показывать вздумаешь… Вышвырну за борт!