В Мюнхене сняли ту же квартиру, в которой художник жил раньше. Дом стоял у реки.

Нина подолгу сидела у окна, исхудавшая, бледная, глядя на серые стремительные воды Изара. И понемногу приходила в себя. Молодость брала свое. Наступало успокоение.

А Василий был занят заботами о жене. Он изо всех сил старался создать для нее комфорт и хотя бы видимость благополучия.

Позади осталось тяжкое московское существование с его промозглой сыростью, с жесткой экономией продуктов, с тоскливыми вечерами в доме, где все дышало пережитым ужасом…

Всего лишь несколько полотен им удалось взять с собой, но, предполагалось, что их можно хорошо продать.

Покидая Германию в прошлый раз, он оставил немалую часть своих картин друзьям. Может быть, и правда они были проданы за бесценок… Во всяком случае, так ему сказали.

Зато квартира была теплой и ухоженной. Выходя из дверей, они сразу попадали на набережную, где можно было гулять среди высоких платанов, ясеней и лип, можно было присесть на резную скамью у самой воды, наблюдая за легкими рыбачьими лодочками. Можно было тут же недорого купить свежей рыбы и побаловать себя вкусным обедом.

В центральной части города улицы светились нарядными витринами, по мостовым шли, стуча каблучками, причесанные по последней моде женщины, некоторые держали на руках кудрявых белых собачек. Их сопровождали мужчины, спортивные и молодые, либо солидные, с изящными полированными тростями в руках. Рядом бегали дети, хорошенькие, подвижные, крикливые и жизнерадостные.

Как это все не походило на Россию!

Узнав о работе мюнхенского кинематографа, Кандинский решил порадовать жену этим замечательным новшеством.

Она стала живее, разговорчивей, и к ней даже вернулась ее милая белозубая улыбка.

С тех пор они не пропускали ни одной кинематографической премьеры, а порой по нескольку раз с удовольствием пересматривали одну и ту же ленту. Когда удавалось заработать на продаже картин, ездили на премьеры в Берлин или в Лейпциг.

В этот период Василий почти не писал, почему-то не мог…

Старые друзья его, Марианна и Алексей, к тому времени уже задумавшие расстаться, но все еще, видимо, просто по привычке державшиеся вместе, однажды нагрянули в гости. Они привезли Василию велосипед, который он когда-то, уезжая в Москву, оставил им на хранение. Обрадованный этим событием, он предложил Нине обучить ее новому способу передвижения. Она решительно отвергла: «Нет, нет, я обязательно упаду…»

Явленский и Веревкина приняли Нину как свою и тактично не заводили разговор о прошлых привязанностях ее супруга. И все же в их присутствии Василий ощущал неловкость, и Нина чувствовала это.

Вероятно, гости тоже улавливали тайные вибрации утонченной души Кандинского, поэтому их визиты стали крайне редкими и непродолжительными.

А в этот день они с воодушевлением рассказывали ему о Вальтере Гропиусе, к которому намеревались поехать в ближайшее время. Цепкие до всего нового, стремящиеся к ярким впечатлениям, Марианна и Алексей не пытались скрывать, что именно на этом основан нынче их союз.

Узнав о художественной школе Гропиуса Баухаус в Веймаре и о том, что в ней работают хорошие знакомые из прошлых организованных им сообществ, Кандинский не мог сдержать радость. В особенности впечатлило то, что Пауль Клее, его замечательный товарищ, соратник по «Синему всаднику» уже обосновался и преподает там.

Так Кандинский сделал первый шаг к резкой перемене в своей жизни. И после не пожалел об этом ни разу.

Недолго размышляя над предложением занять преподавательский пост, быстро решился, собрался и отправился в Веймар. Он уже успел соскучиться по преподаванию, по тесному общению с благодарной молодежью.

Впрочем, сразу понял, что ему и самому есть чему учиться, и взялся за познание нового.

Учебное заведение оказалось уникально тем, что преподаватели и студенты жили рядом и были убежденными единомышленниками. Но главной особенностью было новаторство во всем – в дизайне, в стилистике, в быту.

Баухаус был рожден бельгийцем Анри Ван де Вельде как школа архитектуры и строительства и финансировался властями Веймара. Но с началом Первой мировой создателя школы изгнали всего лишь за то, что он был уроженцем и гражданином враждебной державы. Причем изгнание проходило с извинениями и выражением крайней степени сожаления, в обстановке всеобщей печали.

Школу передали Вальтеру Гропиусу. Это был истинный аристократ, в юности служивший гусаром, человек потрясающей харизмы, умный и тонкий.

Мировую войну – тогда еще никто не знал, что она окажется Первой мировой, – он считал крахом европейской цивилизации, которой так откровенно гордились современники!

В самом начале войны он, связной немецкой армии, глубоко познавший чудовищный военный быт, дважды тяжелораненый, составил твердое убеждение, что война – не более чем уродливое развлечение правителей и генералитета, никогда не принесет ничего доброго ни народу-победителю, ни тем более побежденным. Контрибуции пройдут мимо простого человека, только горе и заслужившего, а железные побрякушки на груди еще ни разу не утешили ни одного безрукого-безногого героя.

Как и на Кандинского, и на других пионеров модернизма, на Гропиуса произвели колоссальное впечатление лекции гениального французского зодчего Ле Корбюзье, которые он увлеченно слушал в Берлине. И основные его принципы были реализованы во время реконструкции Баухауса, к которой он приступил, как только занял пост руководителя.

Гропиус не признавал искусств, отдельных от ремесел.

Держа в руке изящный женский башмачок, он говорил: «Даже обычный башмак может быть произведением искусства. Но чтобы он был таковым, сапожник должен быть не только ремесленником, но и художником».

В стенах этой необычной школы развивались самые разные виды прикладных умений: от витражей, деревообработки и книжного дела до абстрактного творчества, которым был увлечен Кандинский.

Под плоской крышей школы собралась едва ли не вся художественная элита Германии, и со всей Европы слетались сюда самые прогрессивные творческие личности.

Объявления о наборе студентов не оставались незамеченными: в стены Баухауса с каждым годом стремилось все больше молодежи. И не только молодежи: ученикам могло быть семнадцать, но были и взрослые, сформировавшиеся мастера, отучившиеся в школах прикладного искусства и приехавшие за новыми знаниями и самореализацией.

Послевоенная разруха тяжким бременем пала на плечи прежде всего молодых. Многие из ребят во время войны потеряли друзей и близких, сами были ранены или искалечены. Бедность заставляла их быть изобретательными. Многие приходили совсем налегке: у них не было ничего, кроме старой военной формы.

Зато студенты не только не платили за обучение, их еще и кормили бесплатно, правда, скромно: пища была почти исключительно вегетарианской – жидкие картофельные супчики, хлеб, каши, овощи и много чеснока, считавшегося лучшим лекарством от любой болезни.

Гропиус решил разбить сад и огороды, благо свободной земли вокруг Баухауса было предостаточно, а большинство студентов совсем недавно были сельскими жителями, и труд на полях и огородах не был для них в новинку. Понимали: что вырастишь, то и съешь.

Проблему одежды тоже решали, как могли: в текстильных мастерских девушки перешивали солдатскую форму. На клапаны карманов, на воротник, на манжеты наносилась декоративная строчка шерстяных красных и белых ниток, и скромная одежда приобретала цивильный вид. Ребята брились наголо, девушки коротко стриглись и одевались в розовые платья-балахоны, сшитые из крашеных простыней, подпоясывались цветными ремешками, сплетенными из обрезков кожи, получалось стильно и красиво! С обувью было сложнее: Кандинский и сам несколько лет носил ботинки, сшитые еще московским сапожником.

На Баухаус многие современники смотрели с удивлением. Кого-то смелость привлекала, кого-то отталкивала. Во всяком случае, местное население эту школу не слишком одобряло. Еще бы! Ее считали левой. Ее создали как некое отрицание буржуазного станкового искусства, а общество было к таким революционным идеям не готово. В особенности после тяжелых военных лет обывателю хотелось простоты и покоя.

Правда, случалось, что кто-то из чересчур раскованных преподавателей перегибал палку, позволяя студентам не вполне пристойные «фокусы», и Гропиусу приходилось действовать жестко – и без того жившие по соседству пуритане заваливали его жалобами на чрезмерную свободу поведения студентов. То студенты могли искупаться в реке нагишом, то они проходили по улице с громкими непристойными песнями, то кто-то из парней целовал подруг на виду у строгих соседей…

Однажды, возвращаясь из Берлина, где приходилось решать вопросы финансовой помощи школе, Гропиус разговорился с руководителем частной школы живописи в Вене Иоганнесом Иттеном. Многие его неожиданные идеи показались интересными. И вскоре он пригласил Иттена в Баухаус. Они вместе разработали уникальную программу, направленную на определение склонностей, интересов и талантов каждого студента. Вместе с Иттеном приехали еще двадцать новых учеников, самых талантливых и заинтересованных мальчишек и девчонок.

Иттен научил студентов дыхательным упражнениям, тормозящим чувство голода. Это называлось кавказской йогой.

Послевоенная разруха, моральный упадок и растерянность среди молодежи заставляли руководство школы искать ту идею, на которой можно основывать будущее. И эти поиски заставляли то бросаться в духовные практики, то искать заработок, порою экзотический, на стороне.