Но работу никто не отменял.

Через два года он стал профессором Московской академии изобразительных искусств и членом художественной секции Народного комиссариата образования, а вскоре и профессором МГУ.

В следующем году – директором Музея живописной культуры. По всей стране при его активном участии открывались художественные галереи, музеи, залы и выставки.

Вскоре была основана Российская Академия художественных наук.

Он трудился без отдыха. Работа отнимала силы, но отвлекала от беспросветной горечи существования.

Между Василием Кандинским и Александром Родченко поначалу не было личной неприязни, напротив, они испытывали друг к другу дружескую симпатию. Родченко и его жена, Варвара Степанова, которую журналисты окрестили «амазонкой авангарда», некоторое время даже жили в доме Кандинского.

Конфликт интересов возник в период их совместного преподавания в Институте художественной культуры. Родченко горячо пропагандировал идеи конструктивизма. Его супруга, молодая, яркая, остриженная и одетая по последней моде, в платьях с сильно заниженной талией, отчего ее ноги казались короткими, в неизменной косынке, узлом стянутой на затылке, с папиросой в зубах, темпераментно работала над рекламными плакатами, придумывала к ним надписи и писала заумные стихи из несуществующих слов, называемых ею «клубок созвучий». Когда-то Маяковский подарил ей книгу своих стихов, сопроводив надписью: «Неистовой Варваре». Она очень гордилась подарком и демонстрировала его едва ли не каждому встречному.

Еще она любила пародировать работы Кандинского, которые ее отчего-то смешили и раздражали.

Василию абсолютно не хотелось общаться с новой плеядой соцреалистов. Но куда же денешься?

Свои взгляды художники публиковали в иллюстрированном журнале «Аполлонъ».

«В произведении есть то, что там действительно есть реально, что мы все видим. И больше ничего», – утверждал Родченко, воспринимавший основы теории Кандинского как злоупотребление «мистицизмом и спиритизмом».

Кандинский парировал: «Если художник использует абстрактные средства выражения, это еще не значит, что он абстрактный художник, даже вообще не значит, что он художник. Существует не меньше мертвых треугольников, чем мертвых куриц, мертвых лошадей и мертвых гитар. Стать реалистичным академиком так же легко, как абстрактным академиком. Форма без содержания не рука, но пустая перчатка, заполненная воздухом».

Нарком Луначарский, прочтя текст, живо обсуждал его с коллегами, неизменно высказывая поддержку авангардному художнику. Он всегда принимал Кандинского очень тепло и уважительно, с интересом выслушивая новости о любом его проекте. Неожиданное направление в искусстве: совмещение разных видов творчества. Это художник называл синтезом искусств и к этому стремился всю свою жизнь. Нарком тоже был сторонником новаторства и считал себя обязанным поддерживать таких необычных людей, как этот странный профессор. «Мы наш, мы новый мир построим…»

Советское правительство металось от авангарда к соцреализму, и не все государственные деятели могли определиться со своими пристрастиями, чаще в силу той самой низкой образованности. Держа в руках властные вожжи, они были так далеки от искусства, что никакое понукание не могло приблизить их к пониманию прекрасного.

Иногда во сне к Василию приходил его малыш. Просыпаясь с тяжкой душевной болью, он старался, чтобы жена не видела его состояния. Нина просыпалась с глухим стоном и долгими горькими слезами. Он знал причину…

Кандинскому и его единомышленникам, многие из которых поддерживали его и вблизи, и издалека, хотелось, чтобы синестезия – возможность видеть звуки и запахи, чувствовать и слышать цвета – стала доступна любому человеку. Им казалось, что это вполне возможно – этому только надо научить. Луначарский выслушивал объяснения художника: не каждому дано чувствовать связь между музыкой и живописью, между звуком и цветом. Он пытался вникнуть в загадочный мир синестезии. Искренним ли был его интерес, или это было только сочувствие горю Кандинского, понимание того, что душа художника не скоро еще освободится от свалившегося на нее страшного горя, и попытка отвлечь его от тяжелых мыслей?

Однажды, придя во ВХУТЕМАС, Василий почувствовал себя настолько плохо, что готов был попросить кого-то из коллег сопроводить его в больницу или вызвать карету неотложной помощи. Его пугала мысль, что Нина может остаться одна.

Как назло, рядом не оказалось никого, кроме не особо доброжелательно настроенной Степановой и ее супруга Александра Родченко. Именно им он особенно не хотел показать свою боль и слабость.

Преодолевая острую дурноту, он потихоньку вышел из здания и присел на скамью напротив дворницкой в ожидании, что вот-вот выйдет дворник, к которому он обратится за помощью. Но дворник все не появлялся.

Через какое-то время Кандинскому показалось, что ему лучше. Медленно поднимаясь по лестнице, шаг за шагом, ступенька за ступенькой, он все же вернулся в студию и присел в углу в кресло.

Родченко оглянулся на него:

– Не выспались нынче, Василий Васильевич?

Он не отозвался. Зато с готовностью насмешливо отозвалась Степанова:

– Ну еще бы, при молодой жене! В таком-то возрасте! – И оба засмеялись, переглядываясь.

Он с трудом дождался, когда станет легче, чтобы отправиться домой. Нине сказал:

– Что-то я устал. Посплю немного.

Она и сама только недавно начала вставать с постели после болезни, была бледна, под глазами синеватые круги. Но теперь принесла чаю, поправила подушки, присела рядом. Он взял ее за руку. И боль начала отступать.

К счастью, удалось справиться с внезапным нездоровьем.

Проснувшись утром, он задумчиво произнес:

– Наверное, действительно, лучше нам поехать в Европу…

Нина порывисто обняла его и заплакала. Она не хотела отпустить от себя слабую надежду справиться с разрывавшей душу бедой. Переезд был для них побегом от тяжкого существования. От холода, и от холодности и непонимания окружающих. И от маленькой могилки на ближнем кладбище…

Луначарский отнесся сочувственно:

– Понимаю вас. Конечно, поезжайте. Вам необходимо развеяться. Отдохните. И возвращайтесь.

В дороге они с Ниной почти не разговаривали. Да и о чем можно было говорить? Что обсуждать? Сидели молча, под стук колес касаясь друг друга плечами, и каждый ощущал душу самого близкого и родного человека как свою собственную…