– Ну, как, Лёлушка? Какие оценки сегодня? – спрашивает бабушка, не отрываясь от чистки картошки. Я молчу. Пойду-ка лучше на улице погуляю.

В дверях меня настигает ее вопрос:

– Ты, может, сначала на завтра уроки сделаешь?

– Потом.

Мне неохота учиться. И на первый бабушкин вопрос я не отвечаю потому, что хвастать нечем… Но в кухню врывается брат со стопкой учебников и быстро раскладывает их на столе. Моя тетрадь тоже уже на месте. Со вздохом усаживаюсь за стол.

– Что, Лёлушка, учиться не хочешь? А как же жить?

– Баб, вот ты же не училась… И ничего.

– Да как же ничего! Я бы полжизни отдала, чтобы учиться! Читать научилась по Псалтырю. Псалтырь на старом языке написан: тебе сейчас дай – не прочитаешь.

В те времена и в городах не все русские читать умели, а по селам и деревням совсем неграмотных чуть не половина была. Что уж про цыган говорить!

А вот была у нас девочка Тамарочка. Мать ее, Настасью, подобрали когда-то в Воронеже на ярмарке, всю избитую, без памяти. Страшная была, полумертвая. Тощая, ребра торчат, а лицо опухшее, синее. Старухи ее день и ночь заговаривали, отварами да настоями поили, травы распаривали, прикладывали.

Дошли до нас слухи: батрачила она в богатом доме и украла что-то у хозяев. Ее поймали, в сарае на цепи держали, не кормили, били каждый день. Пожалел только хозяйский старший сын – ночью выпустил на волю.

Отмыли ее, откормили, одели. Помаленьку память к ней вернулась. Поведала: сиротой росла, на хозяев с девяти лет горбатилась. Определили ребенка нянчить. Малой шустрый был. Как подрос лет до четырех, она научила его хлеб у мамки воровать. Он стащит и ей принесет. Раз, да другой, да третий. А на четвертый жареную курицу поволок, прямо со стола. Упал, весь в жиру умазался, коленку расшиб, заплакал. Увидела работница, шум подняла. Мало́й матке с батькой все рассказал. Вот девку на цепь и посадили.

А красивая она была, Настасья, лицо белое, губы алые. Приглянулась вдовцу, дядьке Тимофею. Ну и отдали за него.

Через год у них Тамарочка родилась. Ладненькая девочка, умница, помощница. Весь табор души в ней не чаял.

Настасья потом еще двоих родила, девчушку, а через год и мальчишку, и опять с животом ходит. Тамарочка всегда с ребятишками. Сама еще до стремени не достает, а с младшими водится, детки всегда сытые, умытые, веселые!

Подросла, отец задумал ее грамоте учить – уж больно памятливая да смышленая.

Говорили ему: на что тебе та грамота? И без грамоты люди живут. Добро бы парень, а то девка! Один только цыган, Лога-Дьячок, поддерживал: грамота худого не сотворит, а пригодиться может! Он сам грамоте выучился по церковным книгам, как и я.

На зиму остановились в селе Тароватове. Школа там была. Взял Тимофей дочку за руку, привел к учительше. Учительша одна жила. Огородик у нее маленький, домишко старенький. Сама седая вся.

С Тамарочкой поговорила, книжки ей показала. Велела отцу каждый день приводить ее в школу. Он прямо загордился! Всю зиму водил. За то помогал: крышу починил, топоры наточил, дров наколол на всю зиму, коня подковал… Раньше ведь как было? Школа, а при ней истопник, а при нем конь, – а как же? Дрова-то возить…

По весне собрались мы в дорогу. Тамарочка плакала – не хотела учение бросать. Да что поделать, без кочевья не проживешь. За зиму нищали: мужчины все тазы-кастрюли в селе перелудили, коней перековали, мы всем бабам и девкам перегадали, – вот и нет больше заработка. Ехать надо. Последняя ночь в селе – и в путь.

Утром, ни свет ни заря, будят меня: прочитай, что за бумага, что написано? А бумага та из тетрадки листочек, и написано вот что: «Прости, батюшка, прости, матушка, простите все! Не поеду я с вами. Я поеду в город учиться. Вы меня не ищите – пустое это. А когда большая да умная стану, я сама вас найду».

Заревела Настасья, заругался Тимофей, а им пеняют: говорили же вам, не доведет до добра грамота!

Бросились к учительше. Сначала: не ты ли, мол, девку с пути сбиваешь, не у тебя ли прячется? А та быстро собралась, и в милицию. Мы за ней следом. Одни-то мы бы в милицию не сунулись, а эта не боится ничего. А чего ей бояться, чай не цыганка! Написала им все как есть, просит:

– Найдите нашу Тамарочку!

Остались еще на два дня. А тем временем по цыганской почте, по всем таборам, по знакомым и незнакомым цыганам сообщили про девочку нашу, все ее ищут.

Собрались, уже и лошадок запрягли, и детей в кибитки усадили, и помолились перед кочевьем… Вдруг видим: по дороге учительша бежит, рукой машет, сама от бега задохнулась, кричит:

– Нашли! Нашли Тамарочку!

Бросились к ней: как?! Где?!

Оказывается, с поезда сняли. Видят: едет одна девчонка-цыганка, малая еще. Да без билета.

А тут карманники у тетки какой-то кошелек вытянули.

Раз цыганка рядом, то кого же и хватать, как не ее! Ну, кошелька у нее не нашли, а расспросили, что да как. Она рассказала: учиться, мол, еду.

Посмеялись: цыганка – и учиться! Ученых цыган, говорят, нам только и не хватало!

Узнали, что это та самая девчонка, за которую тароватовская учительша просила.

В общем, вернули беглянку. Плачет, ни с кем говорить не хочет. А учительша:

– Оставьте ее мне, ромалэ. Пусть поживет у меня. Девочка способная, должна учиться!

Тимофей для вида пошумел. А сам, вижу, рад, что дочка у него такая особенная!

А дочка и говорит:

– Хоть в цепи закуете – все равно сбегу!

Это русская кровь в ней заговорила, непокорная да несогласная!

Кто-то ее осуждал, даже отцу советовали: хлестани, мол, плетью два раза – выправится! Кнутом-то ученье доходчивее!

А я ей завидовала. У меня характер другой: против отца с матерью слова не сказала и мужу всю жизнь покорная была. Все цыганки такие должны быть. Это в книгах, в кино они гордые, своевольные да смелые, а в жизни, в семье женщину не видно и не слышно, а невестку тем более.

Подумали отец с матерью, согласились. Но сразу сказали: заберем на другую зиму.

Знакомыми дорогами мы ездили, весело жили, денежки зарабатывали! На то и лето.

Перед Петровским постом приехали на ярмарку.

Настасью уже никто от цыганок не отличал, хоть и белолица, а повадка вся наша. Гадала не хуже меня, пела, плясала с нами. А тут смотрю: будто подменили. Брови домиком подняла, глаза огромные, смотрит помимо, вздыхает. Что случилось?

А это она своих бывших хозяев увидала. Свининой торговали. Здоровенный мужик в косоворотке и баба пузатая, три подбородка, сама как свинья в сарафане. Вспомнила Настасья, как убивали ее за ту курицу. И захотелось ей в глаза им посмотреть. Теперь не страшно было, мы рядом. Вот она подошла к ним, напротив встала, молчит, смотрит. Они ее узнали, пошептались меж собой, и враз как заголосят:

– Деньги украла! Воровка! Держите ее!

А народу только дай! Раз цыганка, значит, воровка! Мы ее отбить пытались, да где там! Схватили, держат, а хозяева, что те поросята, визжат.

В общем, увезли Настасью в участок. Там она все рассказала, да только кто ж цыганке поверит! День за днем идет, Настасья наша за решеткой, с животом. Вот уж наплакалась – аж вся серая стала! Тимофей дневал и ночевал в участке. Как-то сумел начальника уговорить, выпустили ее. А когда выпускали, начальник сказал:

– Вот же какая история! Вроде цыганка, а выходит – русская? Ну, раз русская, выпущу.

Не знали, не гадали, приезжает вдруг тот начальник в табор. Мы уж ушли далеко, в другом селе остановились. А он нас нагнал. Чего ж не нагнать, на машине-то. Перепугались все. Но видим, мирно вроде настроен, не кричит, не ругается. Со стариками нашими говорит. А цыганята маленькие машину облепили, как мухи патоку, кричат, шумят, ничего не разберешь. Просят шофера:

– Прокати, дядька! Прокати! Прокати, а то всю машину разломаем!

Он ни в какую: нельзя, начальник не разрешает! Только как от них отвяжешься!

Вышел начальник из шатра с дедами вместе. Дед только шикнул на ребятишек, разбежались. А начальник говорит шоферу:

– Что ж ты не прокатил их? Прокати недалеко.

Слетелись враз, как воробьи на пшено. Машина по кругу ездит; дети радуются, смеются, не случалось им еще на машине кататься. Мне и самой не случалось тогда еще…

Позвали Настасью в шатер с Тимофеем вместе. Стоим с сестрами, не знаем, бояться или радоваться.

А дело такое было:

На той ярмарке увидели люди, как бывшие Настасьины хозяева хлещут девчонку, работницу. Мужик ее за косу держит, а баба бьет. Девчонка как-то вырвалась, да бежать. Она кусок свинины в пыль уронила, за это ее и били. Казачок молодой за нее вступился, увел с собой, хозяева отнять побоялись. И рассказала она ему, парню этому, что работают с сестрой вдвоем, и за каждую мелочь побои. Синяки свои открыла. А как хозяева уезжают куда, запирают их с сестрой в темном сарае.

Казачок этот в участок побежал. Вот начальник и решил найти тех хозяев. Что ж это: Настасью до полусмерти замучили, теперь других работниц обижают…

А оказалось, там не только этих сестричек били, еще и мальчишки, пастушки, тоже сироты, все в синяках, волосы с корнем выдраны, в рваной одежонке, босые, голодные…

Зато хозяева справные, дом – полная чаша.

Когда их судили, в том самом селе, никто доброго слова про них не сказал. А казенные люди спросили народ:

– Как же вы, знали, что несчастные дети у них в батраках, сироты, и никто не вступился?! Не при советской власти, что ли, здесь живете?

Все только плечами пожимали да глаза отводили…

Бабушка вздыхает и задумывается.

– Вот ведь как бывает, Лёлушка…

– Баб, а про Тамарочку-то… Она учительницей стала?

– Мы все думали, что учительницей станет. А она адвокатом стала. Услышала про то, как мать за решетку посадили… Особенно зла была на слова начальника: «Раз русская – отпущу!» Мы говорим ей: «Что ж делать, так всегда было! Сколько цыган маются за то, что цыганами родились!» – «Вот я, – говорит, – и стану защищать их!»

Это уж потом разговор такой с ней был. А тогда хотели ее в табор вернуть.

Под зиму в то село приехали. Только коней распрягли, шатры поставили, Тимофей к учительше побежал. Встретила его дочка, в избу пригласила, чаем напоила и говорит:

– Скучаю по тебе, батюшка, и по матушке скучаю, и по малышам нашим сильно скучаю… А уехать не могу. Прасковья Степановна хворает (это учительша-то). За ней, кроме меня, пригляду нету. Я сейчас вместо нее в школе младших деток учу. Как же я уеду? А давай, батюшка, я тебе вот это подарю! – и достает из шкафа букварь.

Пришел в табор без дочки. Гордость его так и распирает! Пять раз всем рассказал, что Тамарочка других детей учит. Сама еще малая, а уже учительша!

Кто ему советовал кнут в руки взять, все замолчали. Лога-Дьячок улыбается:

– Молодец, дядь Тимофей! Тамарочка подрастет, я ее сосватаю у тебя. А?

Тимофея аж в жар бросило.

– Так я и отдам тебе девку! Жених нашелся!

Потом говорит:

– Я и других детей учить стану. Сколько жена родит – все учеными будут!

Гляжу, букварь достал, зовет меня:

– Покажи, как буквы называются!

Вы бы сейчас со смеху укатались: сидит на поляне сорокалетний мужик, пальцем по страничкам водит, читает:

– Ма-ма мы-ла ра-му…

Другие за его спиной столпились, заглядывают, повторяют.

Смех-то смехом, а в нашем таборе читать многие научились. У других такого не было.