В некотором царстве, в некотором государстве жил царь, и было у него три сына: старшего звали Фёдором, среднего – Василием, а младшего – Иваном.
Царь был очень стар, слаб зрением, и прослышал он, что за тридевять земель, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве есть сад с молодильными яблоками и колодец с живой водой. Съест старик яблоко – помолодеет, а водой слепец глаза омоет – прозреет.
Собрал царь пир на весь мир, пригласил князей и бояр и сказал гостям:
– Вот бы кто из вас съездил за тридевять земель, в тридесятое царство, привёз мне молодильных яблок и кувшин живой воды. Я бы этому храбрецу полцарства отдал.
Но никому не хотелось в невиданные земли отправляться. Гости друг на дружку кивают, и все молчат. Тут вышел из-за стола царевич Фёдор и заявил:
– Не надо полцарства чужим людям отдавать. Я поеду за тридевять земель, в тридесятое царство, привезу тебе, царь-батюшка, молодильных яблок и кувшин живой воды.
Пошёл Фёдор-царевич на конюший двор, выбрал себе коня неезженого, накинул на него узду неузданую, взял плётку нехлёстаную, положил двенадцать подпруг – не ради красоты, а для крепости. Отправился царевич Фёдор в путь-дорогу: видели люди, как он на коня садился, но не видели, в какую сторону уехал.
Ехал царевич целый день до вечера, пока красное солнышко не закатилось. И добрался он до перекрёстка трёх дорог. Стоял на перекрёстке камень, на котором было написано: «Направо поедешь – себя спасёшь, коня потеряешь. Налево поедешь – коня спасёшь, себя потеряешь. Прямо поедешь – жену найдёшь».
Подумал Фёдор-царевич и решил: «Прямо поеду!»
Долго ли, коротко ли, подъехал он к терему под золотой крышей. Выбежала на крыльцо красавица и говорит:
– Здравствуй, царский сын. Заходи в мой дом, отдохни с дороги: я тебя накормлю и спать уложу.
– Нет, красна девица, некогда мне отдыхать, надо дальше ехать.
Но девушка так Фёдора уговаривала, что тот с коня спрыгнул и в терем зашёл. Накормила его красавица, напоила и в горницу спать отвела. Но только лёг Фёдор на кровать, девушка живо кровать повернула, и полетел царевич в подпол, прямо в яму глубокую.
Много времени прошло, нет вестей от царевича Фёдора, и царь опять собрал пир, позвал князей и бояр и сказал им:
– Вот бы кто из вас съездил за тридевять земель, в тридесятое царство, привёз мне молодильных яблок и кувшин живой воды. Я бы этому храбрецу полцарства отдал.
Опять гости молчат, друг на друга поглядывают. Тут вышел из-за стола средний сын, Василий-царевич:
– Батюшка, не хочется мне царство в чужие руки отдавать. Я поеду за тридевять земель, в тридесятое царство, привезу тебе молодильных яблок и кувшин живой воды.
Пошёл Василий-царевич на конюший двор, выбрал коня неезженого, накинул на него узду неузданую, взял плётку нехлёстаную, положил двенадцать подпруг. Отправился царевич в путь-дорогу: видели люди, как он на коня садился, но не видели, в какую сторону уехал.
Добрался и царевич Василий до перекрёстка, прочитал надпись на камне. Думал-думал и решил: «Прямо поеду».
Долго ли, коротко ли, подъехал царевич к терему под золотой крышей. Выбежала на крыльцо красавица и начала его уговаривать отдохнуть у неё в доме, обещала накормить и спать его уложить.
Согласился Василий, с коня спрыгнул и в терем вошёл. Накормила его красавица, напоила и в горницу спать отвела. Но только лёг Василий на кровать, девушка живо кровать повернула, и полетел царевич в подпол.
Падает, а снизу его спрашивают:
– Кто летит?
– Василий-царевич. А кто сидит?
– Фёдор-царевич.
– Вот, брат, попали мы с тобой в беду!
Сидят старшие царевичи в глубокой яме, но никто о их беде и не знает. Тем временем надоело царю сыновей ждать, собрал он пир, позвал князей и бояр и говорит:
– Кто бы из вас съездил за тридевять земель, в тридесятое царство, и привёз мне молодильных яблок и кувшин живой воды. Я бы этому храбрецу полцарства отдал.
Молчат гости, друг на друга поглядывают. Вышел из-за стола младший сын, Иван-царевич, и сказал:
– Благослови меня, батюшка, в дорогу. Поеду добывать тебе молодильных яблок и живой воды, да и братьев поищу.
Благословил сына царь, и пошёл Иван-царевич в конюший двор коня выбирать. Но на какого коня ни посмотрит, тот дрожит, на которого руку положит – тот с ног валится. Никак не мог Иван-царевич коня себе подобрать. Вышел во двор, буйную голову повесил. Навстречу ему старушка:
– Здравствуй, дитятко, Иван-царевич! Что печалишься?
– Как же мне, бабушка, не печалиться – не могу себе коня подобрать.
– Давно бы ты меня спросил. Добрый конь стоит в погребе, закованный в цепи железные. Сможешь его оседлать – будет тебе конь.
Подошёл Иван к погребу, пнул плиту железную, та отвалилась и открыла вход. Зашёл царевич внутрь, подошёл к закованному в железные цепи коню, а тот взвился на дыбы и положил передние ноги Ивану на плечи. Стоит царевич – не шелохнётся. Тогда сорвал конь цепи и выскочил из погреба. Иван – за ним, накинул на коня узду неузданую, оседлал седлом неезженым, положил двенадцать подпруг – не ради красоты, ради славы молодецкой. Смирился конь, позволил Ивану на себя вскочить.
Отправился царевич в путь-дорогу: видели люди, как он на коня садился, но не видели, в какую сторону уехал. Добрался Иван до перекрёстка, прочитал надпись на камне и задумался: «Направо поеду – коня потеряю. Куда мне без коня? Прямо поеду – жену найду. Не за женой я в дорогу отправился. Налево поеду – коня спасу. Видно, это дорога для меня лучшая».
И повернул Иван-царевич налево, туда, где себя мог потерять, а коня спасти. Ехал он долго ли, коротко ли, по зелёным лугам, по каменным горам, ехал целый день до вечера, пока красное солнышко не закатилось, – и подъехал к избушке. Стояла избушка об одном окошке на курьей ножке.
Крикнул Иван-царевич:
– Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! Как мне в тебя зайти, так и выйти.
Избушка повернулась к лесу задом, к Ивану-царевичу передом. Зашёл он в неё, а там сидит Баба-яга, пряжу прядёт.
– Фу, фу, – крикнула Баба-яга, – раньше русского духу слыхом не слыхано, видом не видано, а нынче русский дух сам ко мне пришёл.
Иван-царевич ей в ответ:
– Ах, Баба-яга, костяная нога, что ж ты, не узнав молодца, его ругаешь. Ты бы меня, дорожного человека, накормила, напоила и мне постель постелила. Я бы лёг, а ты бы села к изголовью, стала бы спрашивать, а я бы рассказывать – чей я да откуда.
Баба-яга всё так и сделала: Ивана-царевича накормила, напоила и в постель уложила. Села к изголовью и стала спрашивать:
– Чей ты, добрый молодец, да откуда? Какой ты земли? Какого отца, матери сын?
– Я, бабушка, из такого-то царства, из такого-то государства, царский сын Иван. Еду за тридевять земель, в тридесятое царство, за живой водой и молодильными яблоками.
– Ну, дитя моё милое, далеко тебе ехать: живая вода и молодильные яблоки – у сильной богатырки девицы Синеглазки, она мне родная племянница. Не знаю, сможешь ли ты то, что ищешь, добыть.
– А ты, бабушка, помоги мне советом, научи уму-разуму.
– Много молодцев ко мне приезжало, да никто так вежливо со мной не беседовал. Возьми, дитятко, моего коня. Мой конь довезёт тебя до моей средней сестры, она тебе поможет.
Иван-царевич поутру встал рано, умылся, поблагодарил Бабу-ягу за ночлег и угощение и поехал дальше на её коне.
Вдруг остановил царевич коня и говорит:
– Стой! Вернуться надо – перчатку обронил.
А конь ему в ответ:
– Пока ты говорил, я уже двести вёрст проскакал.
Едет Иван-царевич близко ли, далеко ли, день и ночь в дороге коротает. Видит впереди – избушка об одном окошке на курьей ножке.
– Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! Как мне в тебя зайти, так и выйти.
Избушка повернулась к лесу задом, к нему передом. Вдруг чей-то конь заржал, а конь под Иваном-царевичем откликнулся. Услышала это Баба-яга и подумала: «Видно, сестрица ко мне в гости пожаловала». Вышла старуха, древнее первой, на крыльцо и крикнула:
– Фу-фу, раньше русского духу слыхом не слыхано, видом не видано, а нынче русский дух сам пришёл.
А Иван-царевич ей в ответ:
– Ты, Баба-яга, костяная нога, встречай гостя по платью, провожай по уму. Ты бы за конём моим поухаживала, а меня, добра молодца, дорожного человека, накормила бы, напоила и спать уложила.
Баба-яга всё так и сделала: Ивана-царевича накормила, напоила и в постель уложила. Села к изголовью и стала спрашивать, кто он да откуда и куда путь держит.
– Я, бабушка, из такого-то царства, из такого-то государства, царский сын Иван. Еду за живой водой и молодильными яблоками к известной богатырке, девице Синеглазке…
– Ну, дитя милое, не знаю, сможешь ли ты то, что ищешь, добыть. Сложно добраться до девицы Синеглазки! А молодильные яблоки и живую воду у неё получить – и того сложнее.
– А ты, бабушка, помоги мне советом, научи уму-разуму.
– Много молодцев ко мне приезжало, да никто так вежливо со мной не беседовал. Возьми, дитятко, моего коня, поезжай к моей старшей сестре. Она лучше меня расскажет, что тебе делать.
Иван-царевич переночевал у старухи, утром встал рано, умылся, поблагодарил Бабу-ягу за ночлег и угощение и поехал на её коне.
Вдруг остановил царевич коня и говорит:
– Стой! Вернуться надо – перчатку обронил.
А конь ему в ответ:
– Пока ты говорил, я уже триста вёрст проскакал.
Не скоро дело делается, скоро сказка сказывается. Едет Иван-царевич близко ли, далеко ли, день и ночь в дороге коротает. Видит впереди – избушка об одном окошке на курьей ножке.
– Избушка, избушка, обернись к лесу задом, ко мне передом! Мне не век вековать, а одну ночь переночевать.
Вдруг чей-то конь заржал, и под Иваном-царевичем конь откликнулся. Вышла на крыльцо Баба-яга, старых лет, ещё старее первых двух. Поглядела – конь её сестры, а на нём молодец чужестранный.
Тут Иван-царевич вежливо Бабе-яге поклонился и попросился переночевать. Делать нечего! Ночлега с собой не возят – ночлег каждому: и пешему и конному, и бедному и богатому.
Баба-яга и за конём Ивана-царевича поухаживала, и молодца накормила, напоила и стала спрашивать, кто он да откуда и куда путь держит.
– Я, бабушка, из такого-то царства, такого-то государства, царский сын Иван. Был у твоей младшей сестры, она послала к средней, а средняя к тебе послала. Научи меня уму-разуму: как мне добыть у девицы Синеглазки живой воды и молодильных яблок.
– Так и быть, помогу я тебе, Иван-царевич. Девица Синеглазка, моя племянница, – сильная и могучая богатырка. Вокруг её царства – стена три сажени вышины, сажень толщины, у ворот стража – тридцать богатырей. Тебя и в ворота не пропустят. Надо тебе к Синеглазке ехать на моём коне. В полночь доберёшься до стены. Тогда бей коня по бокам плетью нехлёстаной – конь через стену перескочит. Ты коня привяжи и иди в сад. Увидишь яблоню с молодильными яблоками, а под яблоней колодец. Три яблока сорви, а больше не бери. И зачерпни из колодца кувшин живой воды. Девица Синеглазка в это время будет спать, но ты в терем к ней не заходи, а садись на коня и бей его по крутым бокам. Он тебя через стену обратно перенесёт.
Иван-царевич не стал ночевать у старухи, а сел на её доброго коня и поехал к царству Синеглазки. Резво бежит конь, мхи-болота перескакивает, реки, озёра хвостом заметает.
В полночь добрался Иван-царевич до высокой стены. У ворот стража спит – тридцать могучих богатырей. Иван ударил коня по бокам плетью нехлёстаной. Конь взвился вверх и перемахнул через стену. Слез Иван-царевич с коня, вошёл в сад и увидел – стоит яблоня с серебряными листьями, золотыми яблоками, а под яблоней колодец. Иван-царевич сорвал три яблока, больше не стал брать, да зачерпнул из колодца кувшин живой воды. И вдруг захотелось царевичу увидеть могучую богатырку, девицу Синеглазку, про которую столько слышал.
Вошёл Иван-царевич в терем, а там спят – по одну сторону шесть девиц-богатырок и по другую сторону – шесть, а посередине – девица Синеглазка, спит и дышит так, словно речной порог шумит.
Не стерпел Иван-царевич подошёл, поцеловал Синеглазку и пошёл прочь из терема. Сел он на доброго коня, а конь говорит ему человеческим голосом:
– Не послушался ты, Иван-царевич, Бабу-ягу – вошёл в терем к девице Синеглазке. Теперь мне стены не перескочить.
Иван-царевич бьёт коня плетью нехлёстаной.
– Ах ты, конь, волчий корм, травяной мешок, здесь останемся – я голову потеряю!
Взвился конь, перемахнул через стену да задел её подковой. Тут же на стене струны запели и колокола зазвонили.
Девица Синеглазка проснулась и поняла, что к ней вор прокрался:
– Вставайте, подруги мои, у нас добро украли!
Велела Синеглазка оседлать своего коня и кинулась с двенадцатью богатырками в погоню за Иваном-царевичем.
Гонит Иван-царевич во всю прыть лошадиную, а девица Синеглазка мчится за ним. Доехал царевич до старшей Бабы-яги, а у неё уже конь отдохнувший готов. Иван – со своего коня да на этого и опять вперёд погнал. Только Иван-царевич за дверь, а девица Синеглазка – в дверь и спрашивает у Бабы-яги:
– Бабушка, здесь зверь не пробегал ли?
– Нет, дитятко.
– Бабушка, здесь молодец не проезжал ли?
– Нет, дитятко. А ты с пути-дороги выпей молочка.
– Выпила бы я, бабушка, да долго корову доить.
– Что ты, дитятко, я быстро управлюсь.
Пошла Баба-яга доить корову – доит, не торопится. Выпила девица Синеглазка молочка и опять погналась за Иваном-царевичем.
Доехал Иван-царевич до средней Бабы-яги, коня сменил и опять вперёд помчался. Он – за дверь, а девица Синеглазка – в дверь:
– Бабушка, не пробегал ли зверь, не проезжал ли добрый молодец?
– Нет, дитятко. А ты бы с пути-дороги поела блинов.
– Да ты долго печь будешь.
– Что ты, дитятко, быстро управлюсь…
Печёт Баба-яга блины – печёт, не торопится. Девица Синеглазка поела и бросилась в погоню за Иваном-царевичем.
А он доехал до младшей Бабы-яги, слез с коня, сел на своего коня богатырского и вперёд поскакал. Он – за дверь, девица Синеглазка – в дверь и спрашивает у Бабы-яги, не проезжал ли добрый молодец.
– Нет, дитятко. А ты бы с пути-дороги в баньке попарилась.
– Да ты долго топить будешь.
– Что ты, дитятко, быстро управлюсь.
Истопила Баба-яга баньку, всё приготовила. Девица Синеглазка попарилась, водой ледяной обкатилась и в погоню отправилась. Конь её с горки на горку перескакивает, реки, озёра хвостом заметает. Стала Синеглазка Ивана-царевича настигать.
Увидел царевич, что близко уже двенадцать богатырок во главе с тринадцатой – девицей Синеглазкой. Вот-вот настигнут, с его плеч голову снимут. Стал он коня приостанавливать, а девица Синеглазка наскочила и крикнула:
– Что ж ты, вор, без спросу молодильные яблоки и живую воду у меня взял!
А царевич ей в ответ:
– Разъедемся на три прыжка лошадиных, давай силу пробовать.
Иван-царевич и девица Синеглазка разъехались на три лошадиных прыжка, взяли палицы боевые, копья длинные и сабельки острые. Три раза съезжались Иван и Синеглазка, палицы, копья и сабельки поломали – не смогли друг друга с коня сбить. Соскочили тогда они на землю и схватились врукопашную.
Боролись с утра до вечера – до заката красного солнышка. Вдруг у Ивана-царевича нога подвернулась, и упал он. Девица Синеглазка встала коленкой на его грудь и вытащила кинжал булатный. Тут Иван-царевич и говорит ей:
– Не губи ты меня, девица Синеглазка, лучше возьми за белые руки, подними с сырой земли, поцелуй в уста сахарные.
Девица Синеглазка подняла Ивана-царевича с сырой земли и поцеловала в уста сахарные. Прямо здесь в чистом поле, на широком раздолье, на зелёных лугах, обручились Иван-царевич и девица Синеглазка и перстнями обменялись. Но настало время им расстаться. Девица Синеглазка сказала царевичу:
– Я поеду домой, и ты поезжай домой, да смотри никуда не сворачивай. Через три года жди меня в своём царстве.
Сели царевич и богатырка на коней и разъехались…
Долго ли, коротко ли, не скоро дело делается, скоро сказка сказывается, – добрался Иван-царевич до перекрёстка трёх дорог, где камень с надписью лежал. И задумался он: «Вот нехорошо! Я домой еду, а братья мои пропали без вести». Не послушался царевич Иван девицу Синеглазку, свернул с дороги и поехал туда, где можно было жену найти.
Подъехал Иван-царевич к терему под золотой крышей. Тут под Иваном конь заржал, а кони братьев из конюшни откликнулись. Царевич поднялся на крыльцо, стукнул в дверь – маковки на тереме зашатались, оконницы покривились. Выбежала из терема красавица:
– Ах, Иван-царевич, давно я тебя поджидаю! Заходи, я тебя угощу и спать уложу.
Повела девушка его в терем и стала угощать. Иван-царевич не столько ел, сколько под стол кидал, не столько пил, сколько под стол проливал. После обеда повела его прекрасная девица в спальню:
– Отдохни, Иван-царевич, с дороги, ложись спать-почивать.
А Иван-царевич толкнул красавицу на кровать, быстро кровать повернул, девица и полетела в подпол, в яму глубокую.
Иван-царевич наклонился над ямой и крикнул:
– Есть там кто ещё живой?
А из ямы в ответ:
– Мы здесь сидим: Фёдор-царевич да Василий-царевич.
Вытащил Иван их из ямы, а они еле дышат. Иван-царевич умыл братьев живой водой – стали они опять прежними.
Сели братья на коней и поехали домой. Долго ли, коротко ли, доехали до перекрёстка. Сказал Иван-царевич братьям:
– Покараульте моего коня, а я лягу отдохну.
Лёг он на шёлковую траву и богатырским сном заснул. А Фёдор-царевич говорит Василию-царевичу:
– Вернёмся мы без живой воды, без молодильных яблок – будет нам мало чести, пошлёт нас отец гусей пасти.
Василий-царевич отвечает:
– Давай Ивана-царевича в пропасть скинем, а воду и яблоки возьмём и сами отцу в руки отдадим.
Так неблагодарные братья и сделали. Вытащили у Ивана-царевича из-за пазухи молодильные яблоки и кувшин с живой водой и бросили младшего брата в пропасть.
Летел Иван-царевич вниз три дня и три ночи. Упал около моря, очнулся и увидел, что вокруг бушует непогода, а под старым дубом птенцы пищат.
Иван-царевич снял с себя кафтан и птенцов накрыл, а сам спрятался под дубом.
Унялась погода, и прилетела большая птица Нагай. Села на дуб и спросила птенцов:
– Детушки мои милые, как вы ненастье пережили?
– Нас сберёг русский человек, своим кафтаном укрыл.
Птица Нагай оглянулась, увидела Ивана и спрашивает:
– Для чего ты сюда попал, милый человек?
– Меня родные братья в пропасть бросили за молодильные яблоки да за живую воду.
– Ты моих детей сберёг, спрашивай у меня, чего хочешь: злата, серебра, камней ли драгоценных.
– Ничего, Нагай-птица, мне не надо: ни злата, ни серебра, ни камней драгоценных. А нельзя ли мне попасть в родную сторону?
Нагай-птица ему отвечает:
– Достань мне два чана – пудов по двенадцати – мяса.
Иван-царевич настрелял у моря гусей, лебедей, в два чана положил, поставил один чан Нагай-птице на правое крыло, а другой чан – на левое, сам сел ей на спину. Стал он птицу Нагай кормить, она поднялась и полетела в вышину.
Птица летит, а царевич ей мясо подаёт да подаёт… Долго ли, коротко ли так летели, скормил Иван птице оба чана. А она опять оборачивается, есть хочет. Взял царевич нож, отрезал у себя кусок мяса с ноги и Нагай-птице отдал. Она летит, летит и опять оборачивается. Царевич с другой ноги срезал мясо и отдал. Вот уже недалеко лететь осталось. Нагай-птица опять оборачивается. Иван с груди у себя мясо срезал и ей подал.
Нагай-птица донесла царевича до родной стороны и говорит:
– Хорошо ты кормил меня всю дорогу, но слаще последнего кусочка отродясь не ела.
Тут Иван-царевич показал ей свои раны. Нагай-птица выплюнула три последних куска и сказала:
– Приставь их на место.
Иван-царевич так и сделал – мясо и приросло к костям.
– Теперь слезай с меня, Иван-царевич, я домой полечу.
Поднялась Нагай-птица в вышину, а Иван-царевич пошёл домой. Пришёл он в столицу и узнал, что Фёдор-царевич и Василий-царевич привезли отцу живой воды и молодильных яблок. Царь исцелился: стал здоровьем крепок и глазами зорок.
Не зашёл Иван-царевич во дворец, а вместе с нищими стал по городу скитаться.
В ту пору за тридевять земель, в тридесятом царстве, богатырка Синеглазка родила двух сыновей, которые росли не по дням, а по часам. Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается – прошло три года. Синеглазка взяла сыновей, собрала войско и пошла искать Ивана-царевича.
Пришла она в его царство и в чистом поле, в широком раздолье, на зелёных лугах раскинула белый шатёр. От шатра дорогу устелила коврами цветными и послала к царю гонца со словами:
– Царь, отдай царевича. Не отдашь – всё царство потопчу, пожгу, тебя в полон возьму.
Царь испугался и послал к шатру старшего сына – Фёдора-царевича. Подошёл Фёдор по цветным коврам к белому шатру. Выбежали два мальчика и спрашивают:
– Матушка, матушка, это не наш ли батюшка?
– Нет, детушки, это ваш дяденька.
– А что прикажешь с ним делать?
– А вы, детушки, угостите его хорошенько.
Тут двое пареньков взяли трости и давай хлестать Фёдора-царевича пониже спины. Били, били, он едва ноги унёс.
А Синеглазка опять посылает к царю:
– Отдай царевича…
Послал царь среднего сына – Василия-царевича. Тот подошёл к шатру, выбежали два мальчика:
– Матушка, матушка, это не наш ли батюшка идёт?
– Нет, детушки, это ваш дяденька. Угостите его хорошенько.
Двое пареньков опять давай дядю тростями бить. Василий-царевич едва ноги унёс.
А Синеглазка в третий раз посылает к царю:
– Ступайте, ищите третьего сынка, Ивана-царевича. Не найдёте – всё царство потопчу, пожгу.
Царь испугался, послал за Фёдором и Василием и велел им найти брата. Тут старшие царевичи упали отцу в ноги и во всём повинились: как у сонного Ивана-царевича взяли живую воду и молодильные яблоки, а самого бросили в пропасть.
Услышал это царь и залился горючими слезами. А в ту пору Иван-царевич сам пришёл к Синеглазке, а с ним и его товарищи – нищие. Идут – ногами цветные ковры рвут. Подошёл Иван-царевич к белому шатру, выбежали два мальчика:
– Матушка, матушка, к нам какой-то нищий пришёл!
А Синеглазка им:
– Возьмите его за белые руки, ведите в шатёр. Это ваш родной батюшка. Он безвинно три года страдал.
Ивана-царевича взяли за белые руки, ввели в шатёр. Рассказал Иван-царевич богатырке Синеглазке всё, что с ним приключилось: и о задумавших его погубить братьях, и о спасённых от бури птенцах, и о птице Нагай, которая его из пропасти на белый свет вынесла, и о своих скитаниях с нищими. Всё как есть поведал, и Синеглазка его умыла, причесала, одежду на нём сменила и спать уложила. А нищим, что с царевичем пришли, по монетке золотой поднесла.
На другой день Синеглазка и Иван-царевич приехали во дворец. Тут начался пир на весь мир – честным пирком да и за свадебку. Фёдору-царевичу и Василию-царевичу мало было чести, прогнали их со двора. Но и Иван-царевич не остался в столице, а уехал с Синеглазкой в её девичье царство. И стали они жить-поживать, да добра наживать.
Тут и сказке конец.