В ней что-то точно изменилось. Покорность, которой я добивался. Я все же ее получил, вот только результат мне не нравится. Мне не нравится то, как Лейла теперь себя ведет, как показывает, а точнее, не показывает эмоции.

Она закрылась, шелковой просто стала, а мне так не нравится, скучно, не интересно.

Я вдохнул ее запах жасмина, захотел ее, она не сопротивлялась. И вот, казалось бы, то чего я ждал, чего добивался, но на деле нет. Мне она такая не нравится, сложно даже описать.

Поставил – стоит. Посадил – сидит. Как кукла неживая, мертвая.

Ручная, прилежная, послушная ученица. Моя пленница, моя добыча, которой я все никак насладиться не могу и чем больше ее пробую, чем сильнее хочется. Как яд какой-то, сам не знаю что это, никогда так не брало.

А она молчит. Хоть бы поорала, порыдала, ну хоть что-то, нет. Стоит как статуя у стены, подрагивают плечи. Послушная, ну-ну, вижу, какая ты послушная. Нагнул ее, к себе привлек. Дрожит.

Да, пожалуй, страх – это единственная эмоция, которую она от меня не спрятался в свою чертову скорлупу.

Лейла. Она после секса упала на пол. Я думал, что сломал ее, но нет. Терпела, больно было, а мне сказать язык не повернулся. Послушная, мать ее, я такого еще не видел.

Как только из душа вышла, в кресло захотела. Не смотрит на меня, закрылась вся в себе. О чем думает ее светлая голова, я не знаю. Меня это не должно заботить, но в то же время я взгляда от нее оторвать не могу.

– Иди ложись.

Подняла на меня глаза. Встала, легла рядом. Послушная блядь, уже тошнит от этого слова.

Жалею, что в подвале ее тогда держал. Она до того хотя бы боролась, а теперь что. Что сказал, то и делает! Не перечит, вообще ничего! Словно огонек внутри нее, тот протест, что меня так доставал, он потух. И она словно потухла.

– Болит что-то? Лейла…

– Нет.

Прошептала тихо, увидел, что глаза закрыла. И я закрыл, тут же вырубился. Вымотала она меня. Думал, затрахаю до смерти, ей тоже в кайф, но нет. Терпела Лейла. И слова не сказала против.

Почему это так меня цепляет, не знаю. Я уже жду не дождусь ее казни. Это сложнее чем думалось, я не планировал ее так долго видеть рядом с собой.

Утро. Открываю глаза, машинально руку протягиваю чтобы ощутить пустоту.

Поднимаюсь. Лейлы рядом нет. Сбежала снова? Нет. Вон она. Спит на полу под кроватью. Скрутилась калачиком и эти ее босые ноги снова. Холодно без одеяла, но главное, подальше от меня. Умница.

Подхожу к ней, наклоняюсь. Подхватываю на руки, она спит сурком, даже не видит. Легкая, как река порочная, еще легче стала. С таким упором до казни точно не доживет.

Укладываю девушку в кровать, укрываю одеялом. Хочу было тронуть ее волосы, коснуться щеки, но не позволяю. Гафар, ты забыл кто она такая? Отец бы узнал, убил давно.

Нельзя. Хватит уже. И так позволил себе больше, чем можно.

Беру одежду и выхожу из комнаты, прикрыв дверь. Чтоб не тронуть свою запретную проблему.

***

Сегодня выпал снег. Такой густой белоснежный, пушистый, и впервые в жизни я не радовалась ему. Меня вообще ничего уже не радует, все стало как-то ровно.

Сколько дней мне осталось? Никто не говорит как и того, где и как будет проходить эта казнь. Мое воспаленное сознание каждый раз рисует новый сценарий и если раньше я пугалась этого, то теперь просто устала бояться.

У меня совсем пропал аппетит, мне ничего не хочется. Я чувствую себя птицей, которую посадили в клетку чтобы убить. Без суда, без права на прощение. Он не простит, я знаю. Гафар не тот, кто будет прощать такие долги.

Я опустилась ночью на пол. Не могла больше спать в его ласковых объятиях, хоть Гафар и не делал больно. Просто прижимал к груди. Мне было страшно. Мне приснилось, словно Гафар сейчас меня не обнимает, а душит.

Я обосновалась на полу с ним рядом. Как ручная собачонка, которой он меня и сделал, но как ни странно, проснулась я в кровати. До сих пор не понимаю, как я там оказалось.

Не помню чтобы возвращалась к нему. Это Гафар. Он меня поднял, он укрыл одеялом. Зачем? Понятия не имею. Наверное, чтобы его игрушка не заболела до казни. Я должна умереть здоровой, так? Не знаю. Мы больше не говорили на эту тему. Вчера я попросила меня казнить быстро, но Сайдулаев почему-то рассвирепел.

Это не мне решать, это его месть и он сам будет воплощать ее так, как посчитает нужным.

Мне остается только ждать, хотя ожидание невыносимо и эта зима. Получается, она моя последняя.

***

– Как дела, Фатима?

– Лейла не выходит из комнаты. Сидит там, от еды совсем отказалась.

– Ну так приготовь то, что она хочет!

– Она ничего не хочет, господин. После того подвала что-то в ней надломилось словно. Сидит на подоконнике, смотрит на ворота. Если бы я не знала, для чего она вам, но я то знаю. Потому ничего не скажу.

– Накорми ее. Пожалуйста. Приготовь пирог, торт, конфеты. Сделай что-нибудь!

– Она не хочет, я же говорю.

– Это приказ! Развлеки, займи ее чем-нибудь! Я не хочу видеть ее такой кислой!

– Хорошо. Я попробую, Гафар Ахмедович.

Выключаю телефон, с треском отбрасывая его на стол. Если бы я знал что будет так, поручил бы брату ее забрать.

Я бы мог не делать сейчас ровным счетом ни-че-го, вот только проблема в том, что отец задерживается, а значит, откладывается казнь.

И мне надо, чтобы к моменту казни девочка была жива. У меня нет другого объяснения, почему я хочу заботиться о Лейле. По крайней мере, я сам себе в этом не признаюсь.