Едва Дориан исчезает у себя в комнате, сыщик, выйдя из укрытия, шепчет:

– Никогда в жизни не видел столько грязного белья и тарелок с засохшими объедками – но в комнате Дориана ни один предмет не подал мне сигнал. Что странно. Обычно в квартире или комнате преступника всегда находится что-нибудь связанное с преступлением. Но там нет ничего, что бы.

– Ш-ш-ш! – прерываю я его, оттаскивая от деревянных перил. Внизу, в холле, слышится цоканье высоких каблуков. Лана Берг, набросив на плечи длинное чёрное пальто, быстрым шагом направляется к входной двери.

– Простите, но вы не должны выходить из дома, – останавливает её один из охраняющих дом полицейских, когда она открывает дверь.

– Но я хотела всего лишь пять минут размять ноги в парке, – протестует она.

– Распоряжение свыше. Никаких исключений быть не может, – говорит полицейский. – Мы проводим в парке рейд.

«Рейд» особого размаха не получает, как я могу убедиться, мельком выглянув в одно из высоких окон: красный как рак комиссар Фалько, стоя рядом с Доктором Херкенратом, орёт на него. Вид у того хоть и испуганный, но крики тем не менее ни к какой форме активности его не побуждают.

Лана Берг прекращает спорить с полицейским и, закрыв дверь, в изнеможении прислоняется спиной к деревянному косяку. В этот миг она впервые выглядит не как неподвижная статуя, а как человек из плоти и крови: лицо её напряжено, и мне видно, как у неё дрожат руки. Затем раздаётся тихий звонок. Секретарша Шарлотты достаёт из кармана пальто смартфон, бросает беглый взгляд на экран и, быстро оглянувшись и убедившись, что в холле она одна, отвечает на звонок.

– Не нужно мне звонить, – слышу я её шёпот. – Повсюду полиция. И застенчивый детектив снова в доме. – Она недолго слушает, что говорят в трубке, и срывающимся голосом отвечает: – Я… я боюсь, что всё раскроется. Нам нужно поговорить. Нет, не в моём кабинете. Это слишком рискованно. Встретимся в кабинете старика Шпруделя. Через пятнадцать минут. – Убрав смартфон, Лана Берг ещё раз озирается в холле и, цокая каблуками, спешит в свой офис.

Мы с Рори озадаченно переглядываемся. С кем Лана собирается встретиться через пятнадцать минут? Но самое главное – что может раскрыться?

– Вы тоже считаете, что нам стоит поприсутствовать при этом разговоре? – спрашиваю я.

– Да, – с задумчивым видом отвечает Рори. – Прежде всего потому, что наша теория по поводу Дориана Шпруделя зашла… э-э-э… в тупик. По крайней мере, пока. И этот разговор действительно… вызывает подозрения. Глупо только, что я совершенно не знаю, где… кабинет отца Шарлотты…

– Я знаю где, – перебиваю я его. – Шарлотта мне вчера его показывала. Пойдёмте!

Мы крадёмся по коридору, поворачиваем за угол, мчимся по широкому проходу мимо многочисленных белых статуй, затем берём влево и вскоре оказываемся у двери в кабинет.

Я осторожно нажимаю на ручку – дверь незаперта. Мы спешно проскальзываем внутрь.

– Шарлотта мне рассказывала, что после смерти родителей ничего здесь не меняла, – говорю я сыщику, выискивая глазами более-менее надёжное укрытие. – Может, там, за большим письменным столом? – предлагаю я, но Рори, похоже, меня не слушает. Не двигаясь, он как заворожённый смотрит в сторону камина и столика с графином и бокалами. Такое ощущение, будто он впал в какой-то диковинный транс – пока наконец, откашлявшись, он неуверенно не направляется к столу. Он бережно ощупывает сперва графин, а затем и бокалы.

– По словам Шарлотты, её отец с Геральдом Шеделем проводили тут иногда ночи напролёт, – информирую я сыщика. – Вы что. неужели есть сигнал?

Рори, не отвечая, берёт в руку один из бокалов и самозабвенно облизывает край. «Фу, какая гадость!» – думаю я, а сыщик внезапно резко оборачивается, словно его поразило током, и хриплым голосом говорит:

– Никто не должен об этом узнать. Никогда.

– О чём? – ошарашенно спрашиваю я.

– Э-э-э… нет-нет, – смущённо бормочет он. – Я… только что это услышал. Когда облизал бокал. Раздался чей-то голос. Мужской голос. Звук немного смазанный. Но он так сказал: «Никто не должен об этом узнать. Никогда».

– Но какое отношение этот бокал может иметь к краже жемчужины? – спрашиваю я. – Вы узнали голос?

Рори качает головой:

– Нет. Но если старик Шпрудель часто сиживал здесь с Геральдом Шеделем… Это был не голос Шеделя. Значит, он может принадлежать только отцу Шарлотты.

– Но он умер четыре года назад, – говорю я, думая: «Что означают эти слова? «Никто не должен об этом узнать». О чём? Как эти слова связаны с кражей? И…»

– Обычно я вижу яснее после того, как нахожу вторую зацепку, – прерывает ход моих мыслей Рори. Вытащив из пиджака ополаскиватель, он быстро полощет рот, сплёвывает синюю жидкость в камин и в большой растерянности продолжает: – Но в данный момент я сбит с толку. Что общего между семейным портретом Шпруделей и словами отца Шарлотты? «Никто не должен об этом узнать. Никогда». – Сыщик погружается в глубокомысленное молчание, а затем, подняв голову, говорит: – Здесь речь о… какой-то тайне. О семейной тайне Шпруделей. И из-за этой тайны кто-то хочет упрятать Шарлотту в тюрьму. «Никто не должен об этом узнать». А ещё этот портрет, вызывающий у меня ощущение, будто в нём чего-то недостаёт… – Рори резко замолкает, и я вижу, как меняется у него выражение лица. Словно он смотрит на стену тумана, который очень медленно рассеивается. – О! – вдруг вырывается у него, а затем ещё раз: – О! – Сыщик, раскачиваясь на цыпочках, принимается шептать: – Возможно ли, чтобы… Что, если…

В эту минуту слышатся тихие быстрые шаги. Кто-то крадучись движется по коридору.

– За стол! – шиплю я, и мы, как вратарь за мячом, сигаем за монументальную кабинетную мебель и, поджав ноги, скрючиваемся на полу. Ноги у Рори длинные, он заезжает себе правым коленом по подбородку и вынужден закусить губу, чтобы сдержать стон.

Тут же открывается дверь, и в комнату беззвучно проскальзывает Лана Берг. Без обуви, в одних колготках. Не цокая каблуками. Выражение лица у секретарши затравленное. Она беспокойно мечется взад-вперёд у камина.

Тут дверь открывается снова. Осторожно выглянув из-за стола, я вижу. загипсованный нос! Дориан Шпрудель! Всё ещё в пижаме. Это с ним она разговаривала по телефону? Я не успеваю додумать эту мысль до конца, как Дориан с Ланой кидаются друг другу в объятия. Лицо у меня перекашивается от ужаса. Они пара?! Разве Дориан не называл Лану вреднючей мегерой?! Что тут происходит?!

Тоже наблюдая за этими голубками, Рори густо краснеет, когда те начинают целоваться – чему несколько мешает загипсованный нос Дориана.

Затем я слышу, как Лана говорит:

– Жемчужина… Полиция считает, что это Шарлотта.

– Знаю, – откликается Дориан. – Мне рассказала эта одиннадцатилетка, что носится тут повсюду вместе с Рори. Но прозвучало это так, будто застенчивый сыщик в историю с обманом страховой компании не верит.

– Я боюсь, – дрожащим голосом говорит Лана Берг. – Даже если комиссар думает, что виновна Шарлотта… Во время следственных действий полиция проверила каждого из нас. Возможно, они уже знают, кто я. Может, меня уже давно разоблачили. И я опасаюсь, что Геральд Шедель тоже догадывается, что что-то не так. Он пытается меня спровоцировать и вынудить совершить какую-нибудь ошибку. А потом…

– Успокойся. Никто ничего тебе не сделает, Лана, – говорит Дориан мягким голосом, который звучит непривычно серьёзно и нисколько не разгильдяйски. – Я с тобой.

Благодарно улыбнувшись, Лана нежно гладит гипс у него на носу.

– Ты не должен был драться из-за меня, – шепчет она. – Я же тебе говорила, что Деннис занимается борьбой.

– Поверь мне, детка: я бы его здорово отделал, если бы он… не был сильнее. И быстрее. И шустрее. Но если и есть женщина, ради которой стоит дать кому-то сломать себе нос, то это ты, мой ангел! Поверь мне: никогда прежде я ни для одной женщины этого не делал. И мне бы никогда не пришло в голову увековечить в виде снежного ангела какую-нибудь другую женщину.

Нежно погладив Дориана по голове, Лана вздыхает:

– Скульптура прекрасна. И всё же зря ты её слепил. Если в парке стоит двухметровый снежный ангел с моим лицом, он автоматически привлекает ко мне внимание. А я последние три года старалась, чтобы меня никто не замечал.

– Со мной, слава богу, тебе это не удалось, – широко улыбаясь, говорит Дориан. – И потом, когда я лепил ангела, я ведь и предположить не мог, что через несколько часов здесь будут кишмя кишеть полицейские. А кроме того, если я правильно помню, когда ты вчера утром увидела скульптуру, то пришла от неё в восторг. – Он наклоняется к Лане, чтобы её поцеловать, – и… сметает со стола графин, который с громким звоном разбивается о паркет. – Опля! – сокрушённо восклицает Дориан.

– Проклятье! На весь дом было слышно, – вырывается у Ланы. – Нельзя, чтобы нас видели вместе. Мне нужно вернуться в кабинет. Позже поговорим. – И, чмокнув Дориана в щёку, она убегает.

И очень вовремя, потому что сразу после этого кто-то быстрым шагом приближается по коридору с другой стороны: в комнату входит Торвальд и, удивлённо взглянув на Дориана, а затем на осколки стекла у камина, гнусавит:

– Я… я услышал звон. Что случилось? Что вы тут делаете?

– Забавная история, – с извиняющейся улыбкой говорит Дориан, указывая на книжные полки. – Я пришёл сюда взять что-нибудь почитать. Тут на меня внезапно напала жажда. А когда я собирался налить воды, графин выскользнул у меня из рук и… н-да, получился тарарам. Мне действительно очень жаль. Правда-правда.

Дворецкий окидывает Дориана злым взглядом, а затем, сняв с крючка рядом с камином маленький совок и ручную смётку, принимается подметать осколки, но вдруг останавливается и, принюхавшись, бормочет:

– Странно. Вы тоже слышите этот запах?

– Загипсованным рубильником? – Брат Шарлотты показывает на свой нос. – Взлети рядом на воздух какой-нибудь завод по производству химических бомб, я бы и то ничего не учуял. А что такое? Что вы унюхали?

– Камин… – говорит Торвальд с крайне озадаченным видом. – Он пахнет… ополаскивателем для полости рта.