Японские фанаты Рори удалились, и мы спокойно можем зайти в агентство с главного входа. В квартире приятно тепло. По крайней мере, в вопросах отопления он не стесняется, думаю я, стягивая с головы шапку и вешая куртку на спинку стула. С жадным любопытством я смотрю на Рори, ожидая, что вот сейчас он наконец расскажет всё без утайки, но сыщик, судя по всему, решил до предела испытывать моё терпение: первым делом он готовит себе кофейник застенчивого кофе.

Доктор Херкенрат между тем улёгся вздремнуть под кухонным столом.

– Давай… э-э-э… лучше перейдём напротив. В мой офис, – говорит Рори, когда кофе наконец готов. Он наполняет чашку, и я следую за ним в заваленный всевозможным барахлом кабинет. – Ведь был же где-то здесь маленький табурет, – бормочет сыщик в поисках какого-нибудь посадочного места для меня, отодвигая в сторону до рези в глазах пёстрый аппарат для приготовления попкорна.

– Ничего страшного, – говорю я, опускаясь на гимнастический мяч. – На худой конец, и это сойдёт.

– Ну ладно. – Рори, сев в потёртое кресло, закидывает ногу на ногу и тяжело вздыхает. – Матильда, ты ведь понимаешь, что всё, что мы здесь… э-э-э… здесь обсуждаем, это строго секретная информация?

– Вам незачем беспокоиться, – заверяю я. – Я же, в конце концов, не болтушка какая-то.

– Э-э-эм… ну да, – с сомнением в голосе говорит Рори.

– Не болтушка в том смысле, что не выбалтываю секретов, – успокаиваю я его. – Я хоть и много говорю, но прекрасно понимаю, о чём можно говорить, а о чём – нет. Вы можете мне доверять. Честное сыщицкое. Клянусь святым Шерлоком!

– Что ж… ладно. – Рори, опустив глаза, разглядывает свою кофейную бурду, а затем тихо продолжает: – Вчера ты спросила меня, как я работаю. Как у меня получается раскрывать преступления, не допрашивая свидетелей и подозреваемых. В чём состоит мой тайный метод. – Подняв голову, он еле слышно произносит: – Сейчас ты это узнаешь.

Открыв рот, я во все глаза таращусь на Рори:

– Но. Вы же только вчера сказали, что не можете выдать мне свой секрет. Почему вы передумали?

Сыщик лихорадочно проводит рукой по волосам, и на его лице отражается отчаяние.

– Потому что сегодня этот метод не сработал! – вырывается у него. – Впервые в жизни. И я не имею ни малейшего понятия почему. – Вжавшись в кресло, он замолкает, и вид у него самый что ни на есть жалкий.

Видимо, обязанность поддерживать разговор лежит на мне.

– Так в чём же он состоит, ваш тайный метод? – задаю я наводящий вопрос.

– Чтобы это объяснить… э-э-э… для этого нужно начать с самого начала. – Медленно поднявшись, Рори ходит туда-сюда по комнате, основательно откашливаясь. – Это было… ну в общем, в 1998 году, когда мой… э-э-э… дядя Леопольд…

– История, похоже, длинная, – заключаю я. – Будет хорошо, если вы учтёте то, что мы обсуждали сегодня днём. Ну, вы знаете: как можно меньше всяких «э-э-эм» и «э-э-э», а ещё сократить покашливание и лишние извинения.

– Э-э-эм… да… э-э-э… кхе… конечно. Прости, – говорит Рори. Но потом ему всё-таки удаётся более-менее связное вступление: – В общем, в 1998 году мой дядя Леопольд Шай открыл детективное агентство. Дядя расследовал скорее мелкие, незначительные дела. Ничего сенсационного: неверные мужья, неверные жёны, нечистые на руку работники, украденное столовое серебро. Однажды речь шла об исчезновении отмеченного призами кролика. И тому подобное. Но это его очень неплохо кормило.

– Страшно рада за вашего дядю Леопольда, – язвительно замечаю я. – А когда дело дойдёт до вас?

– Я… э-э-эм… с детства был крайне стеснительным, – продолжает Рори свой рассказ. – Подростком я стал смущаться ещё больше, и… когда окончил школу, возникли сложности: я не мог найти работу. С одной стороны, потому, что нет ни одной профессии, где робость даёт какие-то преимущества. А с другой – я слишком стеснялся писать резюме: в них нужно расхваливать себя до небес, а мне это очень неприятно. Я послал своё резюме лишь однажды. Требовался сотрудник для наблюдения за поведением птиц на необитаемом острове. Меня даже пригласили на собеседование, но я ужасно оробел и не пошёл.

– Очень вам сочувствую, – заверяю я. – Но как это связано с детективным агентством?

– Дело… э-э-э… было так, – смущённо шепчет Рори и, коротко откашлявшись, продолжает: – Работы я не нашёл, и дядя Леопольд предложил мне работать в агентстве. Потому что хотел мне помочь, а вовсе не потому, что полагал, будто из его племянника выйдет хороший сыщик. Да и каким образом? Я же начинал заикаться даже тогда, когда нужно было узнать у кого-нибудь дату рождения. Но уже спустя короткое время выяснилось, что мы с дядей Леопольдом прекрасно друг друга дополняем. В семье Шай застенчивы все – один дядя Леопольд в этом отношении уродился неизвестно в кого. И он взял на себя все допросы свидетелей и слежку за подозреваемыми. Я же занялся расследованием, и вскоре оказалось, что у меня хорошо получается делать правильные выводы из той информации, которую дядя Леопольд добывал на допросах. Видеть и сопоставлять взаимосвязи и модели поведения. Мы… мы были хорошей командой… – Рори теребит мочку уха и смущённо краснеет. – О нашей хорошей работе разошлись слухи, и мы стали получать всё больше заказов. И однажды… однажды у нас в офисе оказался настоящий министр, поручивший нам расследовать случай, который потом назовут… э-э-э… заговором караоке.

– Дело, которое вас прославило! – с благоговением воскликнула я, сразу вспомнив: речь шла о разглашении государственных тайн и об одном караоке-баре, где обменивались секретной информацией. В заговоре были замешаны несколько известных политиков, два подозрительных торговца и один не имеющий успеха эстрадный певец.

– Ну да, но в основном это вовсе не моё дело, – смущённо шепчет Рори. – Это наше дело. Дяди Лео и моё. Он, как всегда, вёл допросы и следил за караоке-баром, практически дни и ночи проводя на работе, хотя был уже немолод. А потом, однажды вечером… у него случился инфаркт. Здесь, в кабинете.

– Ой! – растерянно восклицаю я.

– Не волнуйся, – успокаивает Рори. – Он выжил. И сейчас опять здоров. Но после инфаркта он почувствовал, что уже и по возрасту не в состоянии заниматься такой нервной работой, и в одночасье отошёл от дел. Сейчас он живёт за городом и выращивает мимозу. – Лицо Рори приобретает страдальческое выражение, и он хрипло говорит: – Неожиданно я оказался совершенно один. И в полном отчаянии. Не допрашивая людей, я никогда бы не продвинулся в расследованиях. Я тогда… э-э-э… даже тренировался опрашивать, вести допросы и всё такое…

– Тренировался? – удивлённо вскинув брови, спрашиваю я. – А как тренируются вести допросы? И на ком?

– Э-э-эм… на себе, – признаётся Рори. – Перед зеркалом. Иногда я даже не выключал свет. Но это не помогло. Как только мне нужно было допрашивать кого-то другого, я не мог выдавить из себя ни звука.

– И как же вам всё-таки удалось распутать это дело? – спрашиваю я, чувствуя, что мы постепенно приближаемся к самой сути.

– Что ж, я… э-э-эм… раз я не хотел отказываться от дела, мне требовалось что-то предпринять, – сказал Рори. – Тогда я стал наблюдать за караоке-баром и тайком фотографировал входящих посетителей. Мне претило это делать – но всё лучше, чем проводить допросы. В любом случае я действовал крайне неумело и не заметил, что наблюдают и за мной: однажды вечером, пристроившись на задворках бара, я фотографировал посетителей и вдруг услышал за спиной шаги. Я и оглянуться не успел, как получил по голове, в глазах потемнело, и я без сознания упал на землю. Парень угодил мне прямо сюда, – сыщик показывает пятно седины на затылке.

– Так седые волосы у вас после удара? – не верю я своим глазам.

– Да, – отвечает Рори. – Но случилось и кое-что ещё. Кое-что… удивительное.

Внезапно мне начинает казаться, что воздух вокруг наэлектризован. «Вот, сейчас! Сейчас я узнаю, в чём состоит тайный метод застенчивого детектива!»

Рори, усевшись в кресло напротив, смотрит на меня с серьёзным видом, делает глубокий вдох и уже открывает рот – как у меня звонит смартфон.

Госпожа Цайглер! Разумеется, в самый неподходящий момент. Ну конечно, думаю я, глядя на часы на руке: сейчас как раз рекламная пауза между сериями «Коварных жён» и ей скучно. Но сбросить звонок я не могу, потому что это вызовет подозрения.

– Здравствуйте, госпожа Цайглер, – принимаю я звонок и быстро вру: – Да-да, здесь чудесно. Что? Нет, Каролине с родителями на морских коньков смотреть можно. Насколько я знаю, всё, что связано с водой, разрешается. Но сейчас мне нужно… Что? Да, конечно, собаку я к пираньям не подпускаю. Да, и к крокодилам тоже. Да. Конечно, буду дома ровно в восемь. Не могу больше говорить, иначе мы пропустим кормление акул. Нет-нет, к акулам я её тоже не подпущу. До свидания.

Теперь моя очередь улыбаться с извиняющимся видом.

– Сорри, – говорю я Рори, убирая смартфон. – Надеюсь, я не сбила вас с мысли. Что произошло после того, как вас за караоке-баром вырубили ударом по голове?

Откашлявшись, застенчивый сыщик тихим голосом говорит:

– Придя в себя, я обнаружил, что лежу лицом на мокром асфальте – и самое главное, что мой фотоаппарат исчез. Все фотографии тю-тю. Но затем… затем мой взгляд упал на валяющуюся прямо рядом со мной железную трубу, которой меня стукнули по голове. Парень просто бросил её на землю. Я увидел трубу, и тут. тут волосы у меня на затылке внезапно встали дыбом, кожа на голове странно зазудела, и меня охватило такое чувство, будто… – У Рори вырывается короткий смущённый смешок. – В общем, я понимаю, что звучит это совершенно безумно, но у меня возникло ощущение… будто эта железная труба хочет мне что-то сказать. А когда я её коснулся, в голове у меня внезапно вспыхнули картинки. Как короткие эпизоды из какого-нибудь фильма. Я увидел маленького толстяка в пиджаке с блёстками на сцене караоке-бара, который самозабвенно вопит какую-то песню. Ни разу не попадая в ноты. И это… это стало первой зацепкой, которая вывела меня на след «заговора караоке». На то, что заговорщики обменивались секретной информацией на глазах у всех, немного изменяя при исполнении текст песен. А это… – сыщик смотрит в окно на метель, – это с тех пор повторялось снова и снова: меня… ну, как бы окликают предметы, каким-либо образом связанные с преступлением. Чтобы сообщить важную информацию – во всех делах, за которые я брался. Понимаю, как безумно это звучит, – прибавляет он со смущённой улыбкой. – Я ведь и сам не нахожу этому никакого объяснения.

Я таращусь на него округлившимися глазами. Возможны три варианта, проносится у меня в голове. Первый: удара по голове никогда не было. Этой историей Рори каким-то образом проверяет меня. Или просто дурачит. Но это с ним совершенно не вяжется. Вариант номер два: удар был, и после него у Рори основательно поехала крыша. Или третий вариант: он говорит правду! Это подтверждают седые волосы и тот факт, что он раскрыл все дела, которые вёл.

– Ещё раз, только для уточнения, – говорю я. – Предметы, которые связаны с преступлением, окликают вас, и, дотрагиваясь до них, вы видите картину преступления, и преступников вам преподносят, так сказать, на блюдечке?

– Э-э-эм… нет, – возражает Рори. – К сожалению, всё не так просто. Во-первых… ну да, эти предметы не всегда тут же громко меня призывают. И говоря «окликают», я, разумеется, не имею в виду, что они кричат, а… Скорее они посылают молчаливые сигналы. Иной раз, оказываясь на месте преступления, я тотчас принимаю мощный сигнал. Иногда даже от нескольких предметов в этом помещении. Но может случиться и так, что сигнал очень слабый. Тогда, чтобы принять его, мне нужно больше времени. Например, в деле синей устрицы, когда я в течение трёх дней снова и снова проходил по кухне ресторана мимо ножа для приготовления суши, пока вдруг не уловил исходящий от него слабый сигнал. – Рори делает короткую паузу, чтобы откашляться, и тихим голосом продолжает: – И не то чтобы предметы раскрывают мне, как произошло преступление или кто его совершил – такого ещё ни разу не случалось, – но они показывают вещи, которые так или иначе связаны с преступлением или преступником. Иногда это изображения каких-то людей или мест. Иногда я слышу голоса, слова или фразы. Так было в деле говорящей саламандры. Или я вижу перед собой какое-нибудь число. Когда я шёл по следу банды Вальдо, это было «четыреста двадцать». Я дотронулся до пепельницы – и в голове у меня внезапно выскочило это число. Выяснилось, что тайные встречи банда всегда проводила в четыре часа двадцать минут. Иногда предметы передают только какое-то чувство: алчность, или зависть, или ревность. Иногда это могут быть печаль и боль. – Глядя мне прямо в глаза, Рори нервно моргает. – Так, словно у предметов есть… э-э-э… память, которая запечатлевает поступки и мысли. И словно они делятся со мной своими воспоминаниями.

Вероятно, большинство людей теперь уж точно порекомендовали бы Рори обратиться к хорошему неврологу – я же, удивительным образом, именно в этот момент убеждаюсь, что он говорит правду. Потому что о своей сверхспособности он рассказывает, не подчёркивая, что она делает его кем-то выдающимся, а так, будто ему от этого стыдно и неприятно. И кроме того, всё это мне кое-что напоминает: несколько недель назад мы с госпожой Цайглер смотрели по телевизору один репортаж. Речь шла об англичанке, которая в результате аварии получила тяжёлые травмы головы. Она полностью поправилась, но случилось нечто загадочное: эта женщина внезапно заговорила не только на английском, но и на безупречном французском. И это при том, что она за всю жизнь ни разу не была во Франции и не учила французский в школе. Для её врачей и семьи эта история осталась абсолютной загадкой. И для самой женщины тоже. Если случаются такие чудеса – разве не мог этот удар по голове что-то изменить в мозгу у Рори? И разве не мог он из-за удара приобрести способность, которая кажется невероятной лишь потому, что она есть только у него?

Проходит какое-то время, пока я обретаю дар речи:

– Значит, вам нужно дотронуться до какого-то предмета, и тогда…

– Нет-нет, – говорит Рори, нервно почёсывая голову. – Одного предмета недостаточно. В каждом деле, чтобы выйти на след, я должен прикоснуться к трём-четырём. В деле смертоносных снежных шаров их было даже одиннадцать. И сложность в том, чтобы установить взаимосвязь между тем, что тебе показывают разные предметы. Тогда, в деле хихикающей мадонны, мне пришлось выяснять, как связаны между собой молитвенник, лимонный йогурт, число «семь» и звук слива воды в унитазе. Нужно научиться сопоставлять, иначе все отдельно взятые факты ничем не помогут. – Застенчивый детектив обессиленно обводит рукой разложенные в комнате пожитки: вазы, скульптуры, карнавальные ордена, формы для выпечки, кухонную технику… – Каждый из этих предметов каким-то образом связан с тем или иным преступлением, – тихим голосом поясняет он. – Но все с разными. Я наталкивался на них случайно. Так сказать, между делом. Они что-то вроде архива нераскрытых дел. Я занимаюсь ими, когда у меня нет заказов. Например, китайской вазой, там, впереди. – Закрыв глаза, сыщик проводит пальцами по тонкому фарфору. – Я чувствую, что она связана с каким-то преступлением. Каждый раз, когда я дотрагиваюсь до неё, у меня перед глазами появляется дом в болотистой местности. Но без другого предмета, как-то относящегося к тому же преступлению, она для меня бесполезна. Но кто знает: возможно, когда-нибудь мне попадётся такой предмет и я установлю взаимосвязи.

– А заплесневевшая лазанья в большом холодильнике? – с чувством лёгкой гадливости спрашиваю я. – Она тоже из вашего архива преступлений?

–…Э-э-эм… да, – смущённо подтверждает Рори. Он медленно поднимает голову, и вид у него печальнее, чем у Доктора Херкенрата, когда госпожа Цайглер отказывает ему во вкусняшках. – Понимаешь теперь, почему я хотел, чтобы никто не знал о моём методе? – срывающимся голосом спрашивает он. – Мне… мне так стыдно. Никакой я не детектив. Я не умею ничего из того, что должен уметь сыщик. Никого не могу толком опросить, не говоря уж о том, чтобы провести допрос. Я слишком благопристоен, чтобы взламывать компьютеры, не вожу машину и даже не держу пистолета. Потому что считаю слишком ужасным в кого-то стрелять. Я кажусь самому себе каким-то проходимцем… – Совсем сникнув, Рори шепчет: – Я просто обманщик, а не сыщик.