(1962)

— Ты шутишь, — Игорь Витальевич отставил пустую бутылку и, зацепив краешком пробки об острый краешек камня, открыл новую, пена брызнула на песок — теплое пиво, гадость. — Так и сказал — пидорасы?

— Да вот я за ним стоял сзади, не дальше, чем от тебя сейчас. Только не пидорасы, а пидарасты — это еще хуже, наверное, — гость засмеялся, продолжил обсасывать рыбий хребет, копченый сазан, купили здесь же, у рыбаков. — Потом увидел «Обнаженную» Фалька, спросил, как называется, ему сказали, и он такой — обнаженная Валька? А почему же у нее вместо головы жопа? И заржал, и эти все угодники вокруг тоже сразу — хи-хи-хи да ха-ха-ха. Вот они хуже всех, хуже его самого.

— Помнишь, ты мне показывал быка? — спросил Игорь Витальевич.

— Какого быка?

— Ну ваш художник Калмыков тебе подарил фотографию с выставки двадцатых годов, и там Лысенко, гений наш исчезнувший, картину с быком показывал. Вот я сейчас вспомнил этого быка — это же Хрущев, натуральный, один в один.

— Ах да, помню, как меня этот бык потом в лагере преследовал, снилось, что он меня и посадил, провинился я перед ним.

— Я, когда в Москву приезжаю, всех вдов и самих художников, кто жив, спрашиваю — и про самого Лысенко, и про эту картину. Вообще никто не в курсе, как сквозь землю оба.

— Ну его-то понятно, расстреляли, а картину и уничтожить могли. Москва слезам не верит.

— Теперь-то ты понимаешь, почему я остался здесь и никуда больше не хочу? — Игорь Витальевич посмотрел на гостя, тот замолчал, как будто медлит с ответом. В молчании прошла, может быть, минута. Не ответил, так и молчит.

Игорь Витальевич отставил пустую бутылку и,

зацепив краешком пробки об острый краешек камня,

открыл новую, пена брызнула на песок.

— А вот тебя не понимаю, — снова глотнул теплого пива. Да не так и плохо на самом деле. — Прекрасно же жил в Алма-ате, и зачем тебе Москва? Хрущева на выставке слушать? Ну так сегодня на художников орет, завтра на тебя будет орать, а там и прибьют тебя где-нибудь, если совсем костью будешь в горле стоять, — взглянул на кость в руке собеседника, стало смешно. — Тебя ведь уже в лагере убить хотели эти суки, ты рассказывал. А я, ты знаешь, твердо решил — если выпало родиться в империи, жить надо в провинции у моря, а не в столице.

— Климат, что ли? — гость так и не смотрел на него, невеселый разговор, хоть и под пиво.

— Да и климат. Попробуй в Москве в декабре пиво попей на улице без пальто, — Игорь Витальевич взглянул в морскую даль, потом снова посмотрел на гостя. — Ручка, ножка, огуречик. Да разве тебе не все равно, где писать, тем более не про Москву же пишешь, а про ту же Алма-ату.

— Ну так я москвич. Арбатский, у Грауэрмана родился, — гость теперь посмотрел на него, взгляд удивленный — или уже просто захмелевший. — Алма-ату люблю, скучаю по ней теперь, но Москву люблю сильнее, понимаешь?

— Так я ж тоже москвич, — Игорь Витальевич засмеялся. — То есть родом киевский, но в Москве с самого детства. А сюда приехал, мне уже за тридцать было, и понял — вот мое. Арал, люди эти, стены. И жить мне и умереть на этой доброй земле. Видишь там руины на берегу? Это, между прочим, был лепрозорий, прокаженных лечили. Место страшное, но я и его люблю, вот если мы говорим об империи, то ее только и можно понять, когда на самый край заберешься. Здесь и свобода, и дух — величие, нет такого в Москве. Москва злая и прожорливая, приезжаю и чувствую, как она меня ест.

— Я бы на тебя посмотрел, если бы тебя сюда не по распределению прислали, а по этапу, — гость вдруг заговорил сердито. — Империя хороша, когда ты Ермак Тимофеевич или Киплинг, а когда ты раб, а мы тут все рабы, то к черту империю, и кроме Арбата мне и не надо ничего.

— Думаешь, Арбат без Арала возможен? — Игорь Витальевич снова посмотрел на море. — А Арал без Арбата? Империи всегда распадаются, да, но одно дело, когда их варвары рушат, а другое, когда народ себя сам перерастает и понимает, что в будущее надо как-то иначе идти, без лишнего груза. Вот как англичане сейчас — я не уверен, что им плохо от того, что от них ушла Индия, уходит Африка.

— Ты про варваров поясни, — гость теперь смотрел на Игоря Витальевича пристально. — Варвары кто — твои узбеки, индусы, негры в Африке?

— Да вот черт его знает. Фальк же и у меня тут в музее висит, я ездил в Москву, покупал. И узбеки смотрят, им нравится. А Хрущев вместо головы видит жопу. Так что, дорогой мой, вообще-то сомнений нет, кто варвар на самом деле. И я хочу, чтобы искусство служило варварству заслоном, понимаешь? Вот даже на этом рубеже, на Арале, далеко от Москвы. Далеко от Хрущева.