(1984)

Справочное выступление следователя прокуратуры СССР Гдляна участники расширенного пленума республиканского ЦК слушали в гробовой тишине и с каменными лицами. Рушился мир. Невысокий лысый армянин сыпал именами — хорошо всем знакомыми, и это мягко сказано — знакомыми; республика большая, но все же восток, все всех знают, каждый второй каждому первому родственник, и все всем обязаны. А тут как будто лопату воткнули в муравейник, причем раскаленную, просто взяли и выдернули из большого организма — да без преувеличения, позвоночник. Каждый в этом зале чувствовал себя сломанным, а следователь все называл и называл имена, перечисляя изъятые ценности, составы преступлений, номера статей. Аресты шли ежедневно, оперативное сопровождение следственной группы вела секретная делегация из Москвы, КГБ — говорят, те же сотрудники, персонально те же, которые четыре с половиной года назад убили афганского президента Амина и захватили его дворец. Получается, Узбекистан теперь новый Афганистан — кто бы мог подумать. Когда вводили ограниченный контингент, был такой же пленум, и Шараф Рашидович объяснял, что теперь на республике особая ответственность, прифронтовой район, значит, госпитали, санатории, транспорт — новые приоритеты, новый спрос, но он верит в свой народ, узбеки не подведут, да и, откровенно говоря, выгоды понятны — строительство, фонды, капиталовложения, и двухтысячелетие Ташкента станет вехой, смотром нового Узбекистана, еще более процветающего, современного. Да уж, стало. Юбилей отметили, а оказалось — прощание. Шараф Рашидович сразу после праздника умер, ходили слухи, что застрелился, а теперь вторым после информации от московских следователей пунктом повестки пленума идет вопрос о переносе могилы Шарафа Рашидовича из центра столицы, из парка, где его меньше года назад похоронили, как древнего царя — переносят на обычное кладбище, да еще и на русское, по слухам. Зримый символ катастрофы, как в сорок первом году с гробницей Тамерлана. Следователь метал с трибуны молнии, зал в ужасе молчал.

Новый первый секретарь, когда он вышел на трибуну вслед за Гдляном, производил совсем другое впечатление. Слова такие же грозные, и голос резкий, но глаза не сверкают, потухший взгляд, и как-то сразу понятно, что за грозными словами кроется тот же ужас, что и у всех в зале (и правильно — самого его посадят через пять лет, дадут двенадцать, правда, отсидит два, выпустят сразу же после обретения независимости), и это как-то вывело зал из паралича, люди зашевелились, на бледные лица возвращался румянец — да, времена трудные, но мы народ, мы справимся, переживем.

— Приписки в хлопководстве — позор республики, — гремел тем временем с трибуны первый секретарь. — Заливали хлопок водой, чтоб тяжелее был при контрольном взвешивании. По домам даже вату у людей собирали. Дутые цифры шли в центр, а сюда — награды и деньги, но где они оседали? Рубль на новую школу, три на свое поместье. Тельман Хоренович говорил про Адылова — я видел его дворец, а спросил первого секретаря, он мне сказал — не лезь, не надо. Позор! Рашидовщина, товарищи — это кумовство, это барство, это феодализм. И все мы помним, — произнес с нажимом, — любимчиков. Взять хотя бы тот музей. Директор здесь? Встаньте.

В глубине зала с места поднялся немолодой мужчина славянской внешности.

— Знаем, знаем, как вы его ублажали, — гнев первого секретаря казался неподдельным. — Каракалпакские коврики, да что коврики — он же вас и золото просил добыть, скифское. Ну и как, добыли? А сколько народных денег потратили на формалистскую мазню, которую в серьезных музеях в Москве и Ленинграде просто сразу на помойку отвозят? Я, товарищи, был у него в музее. Висит, знаете, картина метр на полтора — ну не соврать, большая бесформенная клякса. И знаете как называется? «Бык». Бык! Две тысячи рублей из республиканского бюджета. На любимчиков не жалко.

— Это неправда, — тихо сказал директор музея, но все услышали.

— Что говоришь? — первый секретарь нахмурился и нагнулся вперед на трибуне, как будто действительно хотел услышать директора. Игорь Витальевич повторил громче:

— Неправда. Картина обошлась музею в пятьсот рублей, и бык на ней настоящий. Из Москвы искусствоведы приезжают и из Ленинграда, часами у «Быка» стоят, монографии потом пишут. Художник Лысенко… — но тут первый секретарь спохватился, побагровел и выкрикнул:

— Вон!

Директор музея бросил еще один взгляд на трибуну и вдруг сел на место.

— Вон! — повторил первый секретарь уже растерянно, но его не слушали, на креслах началась суета — директор музея сидел, держась за сердце, вокруг бегали люди, мелькнул белый халат, цековская медсестра делала укол.

Из зала Игорь Витальевич выходил на своих ногах, но под руку его держала медсестра. Инфаркт, умрет в машине скорой помощи по дороге в больницу.