На ферме Ноултон каждый день был похож на предыдущий. Точно расписанные часы, точно расписанные обязанности — все происходило с полковой точностью. За столом не говорили ни слова, и, пока хозяин был дома, все разговоры, даже в дальних комнатах, велись шепотом.

Наш маленький друг видел мальчика из работного дома за молитвами утром и вечером и иногда сталкивался с ним на лестнице или в коридорах. Они с грустью смотрели друг на друга, но не смели заговорить. Мистер Арчдейл так приказал.

Этот мальчик из работного дома — возможно, неспособный, или же от него требовали слишком многого, — он постоянно навлекал на себя… я не могу сказать неудовольствие хозяина, потому что это слово выражает нечто эмоциональное, в то время как никто не мог быть более спокойным и безразличным, чем его хозяин. Наказание за несделанное обрушивалось на ребенка почти ежедневно, с удручающим однообразием, которое было так характерно для системы Арчдейла.

В одиннадцать часов спокойный голос старшины звал: «Тони!» — и Тони, возившийся в мастерской, начинал завывать от предчувствий.

— Трость, — говорил хозяин, входя в мастерскую, где стоял наполовину законченный орган, основной и лабиальный регистры, а вокруг него в беспорядке — все остальное: белая стружка, стамески, пилы и банки с клеем.

Вскоре несчастный Тони показывался в гостиной. Мисс Мэри молча смотрела в пол, а сердце нашего маленького друга трепетало над книгой, когда он видел, как худой мальчишка крадется к камину, берет трость и уходит.

Дверь мастерской закрывалась, и холодный голос хозяина был почти неслышен. Зато были слышны размеренные удары тростью и завывания мальчика, превращающиеся в долгий страшный крик: «Ох, сэр, пожалуйста… Ох, сэр, прошу… Ох, мистер Арчдейл, ох, хозяин, прошу, хозяин, пожалуйста…» Иногда это так затягивалось, что Мэри вставала и ходила по комнате, шепча: «Бедный мальчик… Бедный Тони. Ох, боже мой. Господи, да когда же это закончится?» Глаза мальчика, следящие за ней, наполнялись слезами ужаса.

На ферму не приходил учитель, и наш мальчик занимался самостоятельно, а выученное рассказывал мистеру Арчдейлу. Тут не было ничего сложного, и Мэри помогала ему. К тому же ему повезло, что он был смышленым мальчиком с хорошей памятью, а старшина был не тем учителем, кто отличает леность от скуки.

Никто никогда не слышал, чтобы мистер Арчдейл произносил ругательство. Он был холодным и организованным человеком, и, я думаю, самым жестоким, которого я видел в жизни.

У него были довольно резвая лошадь и двуколка, в которой он ездил по делам. И для всего у него были определенные дни и часы, кроме тех случаев, когда он хотел удивить.

Однажды старшина вошел в комнату, где мальчик учил уроки, и, похлопав его по плечу, вложил ему в руку газету. Указав на абзац, он сказал прочитать его и вышел из комнаты.

Это был отчет о процессе против Тома Оранжа, дающий довольно сомнительную характеристику этому удивительному человеку. Нежное сердце мальчика пронзила острая боль, когда он прочитал жестокие слова в адрес старого друга и, что еще хуже, приговор. Он беззвучно плакал, когда вернулся старшина. Суровый мужчина взял газету и сказал своим страшным, лишенным жизни голосом:

— Вы прочитали?

— Да, сэр.

— И поняли?

— Да, сэр.

— Если я узнаю, что вы говорите о Томе Оранже, я свяжу вас в мастерской и всыплю пять дюжин. — С этим обещанием он спокойно оставил его.

Дети ничего не знают о смерти, и наш маленький друг, который каждую ночь беззвучно плакал в кровати, с разрывающимся сердцем думая о бабушке и прежних счастливых временах, пока не засыпал в темноте, не подозревал, что Мэри умирает. Возможно, она сама думала об этом не больше, чем он, но все остальные говорили об этом.

Эти двое стали большими друзьями. У каждого есть секрет, и Мэри доверила свой маленькому другу, которого послал ей Господь.

Это была старая история — трудный путь настоящей любви. Героем Мэри был Уилли Фэйрлейс. Старшина узнал обо всем и запер свою дочь. Ходили слухи, что он наказал ее с особой жестокостью.

Осмелюсь сказать, Арчдейл гордился красотой дочери и имел амбициозные планы. Он завладел фермой Уилли, Уилли разорился, завербовался в армию и исчез.

Старшина знал людей на почте, и влюбленные не осмеливались переписываться напрямую. Но кузен Уилли, мистер Пэйдж, регулярно получал от него письма, в которых были длинные сообщения для Мэри. И вот наконец-то появился друг, который может передавать ее сообщения, адресованные Уилли, верному мистеру Пэйджу и пересказывать ей сообщения любимого.

После того как ее отец уходил, или когда он работал в мастерской, или играл на органе, Мэри, закутанная в плащ, иногда сидела на грубой скамье под большим ясенем. Торжественные и печальные звуки органа плыли из открытого окна к закатному небу, наполняя воздух величественной гармонией. Мэри слушала тихий шепот мальчика, смотря вдаль и рыдая. Снова и снова, держа его маленькую ручку в своих руках, она просила повторить слова дорогого Уилли Фэйрлейса. Чтобы не пугать своего компаньона, она говорила ему, что чувствует себя лучше, и благодарила его, горько улыбаясь.

Как-то вечером, когда старшина, как всегда, играл на органе, мальчик стоял в саду и, поливая высохшие клумбы, услышал знакомый смех у живой изгороди, затем прозвучал хорошо знакомый припев на тарабарском языке.

Это был Том Оранж собственной персоной!

Несмотря на опасность, мальчик был в восторге. Он подбежал к изгороди, и через секунду они с Томом болтали.

Вскоре разговор принял серьезный оборот. Далекий гул органа подтверждал, что глаза и острое ухо старшины заняты другим. Убедившись в этом, Том Оранж изложил свой план.

Ни больше ни меньше, мальчик должен был встретиться с Томом у поля там, где растут две ивы, в одиннадцать часов следующего вечера и убежать с ним. Он снова увидит бабушку и окажется в хорошем месте, где будет счастлив, как никогда, и бабушка всегда будет жить с ним, а он, Том, будет заглядывать так часто, как позволят его более важные дела.

— Хорошо, Том, — кивнул мальчик, очень бледный. — Ох, Том, мне так жаль по поводу суда и всей лжи, которую они наплели, — что ты был с цыганами и был браконьером. Ох, Том, а бабушка в порядке?

— Да, она неплохо себя чувствует.

— Все мои кораблики остались на пустоши, — вздохнул ребенок. — А как там котеночек Лапочка?

— Отлично, уже научился ловить мышей.

— Том, а сам ты как?

— Лучше не бывает, как я недавно сказал сквайру Гарри Фэрфилду. И запомни: я еще поквитаюсь с ним. — Он указал на дом выставленным большим пальцем.

— Я не слышу орган, Том. Прощай.

Том немедленно исчез, и мальчик продолжил полив.

Тем вечером он впервые жил с огромным секретом в сердце. Но печаль была даже в его надежде на освобождение, когда он взглянул на Мэри и подумал, как ей будет одиноко. Ох, если б бедная Мэри могла пойти с ним! Ну ничего. Однажды они с Томом придут и заберут ее, и Мэри будет жить с ним и бабушкой — они станут одной счастливой семьей.

Мэри не знала, какие мысли одолевают мальчика, когда его печальные честные глаза неотрывно смотрели на нее; она улыбнулась и едва заметно кивнула головой.

Но ему не пришлось огорчать свое нежное сердце: кажущегося дезертирства не случилось — ничего, что она могла ошибочно принять за предательское пренебрежение. Той ночью, в два часа, Мэри умерла.

За десять минут до этого на крики старой служанки, которая спала в ее комнате, прибежал отец девушки, но мальчик опередил его. Верный друг, он на коленях рыдал у кровати Мэри, держа неподвижную руку, когда старшина, наспех одевшись, вошел и встал у полога, смотря в глубокие глаза дочери. Она была в сознании, но не могла говорить. Последним, что она увидела, были печальные слезинки, собравшиеся в гордых глазах отца и скатившиеся по щекам. Возможно, печальный и удивленный взгляд, которым она ответила на этот знак нежности, поразил старшину и преследовал в дальнейшем. Правая рука девушки вздрогнула, будто она хотела, чтобы он взял ее в знак примирения. С этими незаметными признаками любви, которая могла бы проявить себя, но не проявила, наступила смерть. Беспокойное девичье сердце прекратило биться, и образ Уилли Фэйрлэйса исчез в великой темноте.

Мальчик громко и отчаянно закричал:

— Ох, Мэри, прекрасная Мэри. Ох! Мэри, ты умерла? Ох! Какое горе, какое горе! Ох! Она умерла? Старшина поспешно вытер глаза. Он надеялся, что никто не видел его секундной слабости. Он глубоко вздохнул и с каменным лицом закрыл прекрасные глаза — Уилли Фэйрлэйс, который сейчас далеко, никогда не забудет их. А мальчик подумал, что маленький рот больше никогда не пожалуется, не вздохнет и не поведает свой печальный рассказ.

— Вам лучше пойти в свою комнату. Идите спать, — сказал старшина, негрубо положив руку на его плечо. — Вы простудитесь. Дайте ему свечу.