Несколько дней спустя Гарри Фэрфилд отправился из Уиверна в живописный маленький городок Уайкфорд. Проехав крутой узкий мост, он остановился у дома доктора Уиллетта. Гарри собирался кое-что ему сказать, но как хороший дипломат и как опытный торговец решил не торопиться.

Доктор в халате и тапочках подстригал живую изгородь перед домом — время дневного обхода еще не настало.

— «Дровосек, пощади это дерево», — вместо приветствия пропел Гарри. — Как поживаете, доктор Уиллетт?

— Ох, ох! Это вы? — С некоторым усилием доктор распрямил спину, а старые спины нелегко разогнуть. — Хорошо, спасибо… как и вы, судя по всему.

— Не жалуюсь.

— А как мистер Генри? — вежливо спросил доктор.

— Прочен и нерушим, как наш старый дом, и намерен стоять вечно. Я не вижу в нем перемен. В Карвел-ле все хорошо?

— Куда там… — вздохнул доктор.

— А что такое?

— Бедная молодая мать… Она очень больна. По-прежнему тревожна и слаба, а вчера, когда я навещал ее, у нее была явно выраженная лихорадка.

— Лихорадка? От чего?

— Ну, сильно расстроены нервы… — начал доктор.

— Убедитесь, что это не тиф, — перебил его Гарри. — Надеюсь, у ребенка нет жара?

— Нет, мальчик в порядке.

— На мельнице Грайс тиф, и в лощине ребенок со скарлатиной, как я слышал.

— Правда? Ха! А мне говорили, что в той стороне все нормально, — удивился доктор. — Если так, леди Уиндейл из Оултона — она кажется такой добродушной — не возьмет ли ребенка к себе на какое-то время? Оултон — хорошее место, уединенное, и расположено высоко — не то что мы. Однажды я посещал там пациента с водянкой, когда Уиндейлы еще были в Индии.

— Да, она очень добра, и она бы с радостью приняла и мать, и ребенка, но говорит, что не заберет одного ребенка — мол, нельзя растить его в отрыве от матери. Думаю, она права, мальчик должен остаться и перетерпеть все превратности. Во сколько вы будете там сегодня?

— В три, — ответил доктор.

— Отлично, я буду проезжать у мельницы примерно в это время и заеду, чтобы услышать, что вы скажете, а потом отправлюсь домой по выгону Крессли. Мне все равно, каким путем ехать. Я немного свернул, чтобы увидеться с вами и услышать новости, но мне пора ехать. До свидания, доктор. Ваши церковные часы идут верно? — спросил Гарри, глядя на старую башню и вытаскивая часы, чтобы сравнить время.

— Часы идут так, как захочет дьяк, как гласит старая пословица, но здесь мы все живем по часам, и они нас не обманывают, — сказал старый доктор Уиллетт и поднес руку к глазам, рассматривая, как и Гарри, золотые стрелки и цифры.

— Ну, тогда до свидания, мистер Уиллетт, благослови вас Бог!

Гарри ускакал, не дожидаясь, пока доктор с ним попрощается.

В усадьбе Карвелл в три часа дня стояла тишина, как и в любом доме с больным. Нарушали ее лишь осторожные шаги Дульчибеллы, ее шепот у двери, время от времени — усталый стон из темной спальни и плач младенца из комнаты неподалеку.

Миссис Таили на время приняла заботу о ребенке, а Дульчибелла хлопотала у постели Элис.

Ко всеобщему удивлению, в разгар дня в усадьбу прибыл Гарри Фэрфилд. На этот раз он приехал не на коне, а на двуколке. В тот день он проделал больше работы, чем многие мужчины, что зарабатывают на хлеб нелегким трудом.

— Накорми лошадь, Питер. Как здесь дела? — сказал он, спрыгивая на землю.

— Боюсь, что плохо, сэр.

— Стало хуже?

— Не знаю, сэр, никто не знает, пока не придет доктор. Но точно не лучше, потому что я слышал, как миссис Крейн сказала, что хозяйка не закрывала глаза всю ночь.

— Надеюсь, они не забыли о ребенке впопыхах? — спросил Гарри.

— Миссис Крейн, миссис Таили и Лилли Доггер присматривают за ним по очереди.

— Все равно так не пойдет, ты же знаешь, — покачал головой Гарри. — Смотри, хорошенько накорми лошадку, Питер, по заслугам и честь. В лощине она выложилась на полную, скажу я тебе. А доктор скоро будет.

— Да, сэр.

— Ну я останусь, чтобы послушать, что он скажет. Говорят, в долине Карвелл тиф и скарлатина.

— Не знаю, вроде там все хорошо.

— Не выпрягай лошадку, Питер. Привяжи ее у ворот к кольцу и покорми из торбы. Она спокойна, как ягненок. А потом возвращайся. Я хочу с тобой поговорить. Собираюсь купить две-три кобылки и подумал, что ты мог видеть подходящих. Миссис Таили на кухне?

— Наверное, сэр. Не знаю.

— Ну, подумай о кобылках… Если они подойдут, можно будет прокрутить дельце.

Гарри постучал в окно кухни и, увидев миссис Таили, улыбнулся ей. Войдя в кухню, он в своей манере хлопнул Милдред по плечу большой рукой.

— Здесь поселилась болезнь, как мне сказали, но болезнь лучше печали, старушка.

— Мы все опечалены, сэр. Ваш брат не так давно умер, чтобы в его доме не было печали, а его вдова… Может, болезнь и лучше печали, но здесь это не так… Эта девчонка, Лилли Доггер, она помогает мне не больше, чем петух на шпиле Карвелла. Никогда тут не было ничего подобного: я стерла свои старые ноги, я не могу долго стоять и двадцать раз на дню жалею, что не лежу в могиле.

— Фыркающая лошадь и ворчащая жена никогда не уймутся, как говорится. Не бойся, ты не умрешь, старушка, и, если бы тебя здесь не было, все бы развалилось. Но скоро все наладится, я гарантирую, — ничто не длится вечно, ты же знаешь, и мы послушаем, что сейчас скажет доктор.

— Да что нового он может сказать? Пиявки как лекарство и Бог как лекарь для души. Смерть придет, когда позволит Господь, и болезнь показывает нам, кто мы такие. Все боятся могилы, как ребенок темноты. Не знаю, насколько этот доктор полезен сейчас и насколько он был полезен мастеру Чарльзу. Хотя он не хуже других и лучше многих, берет он дорого. Вчера приезжала леди Уиндейл, она была так плоха, что не могла выйти из кареты. Но она позвала миссис Крейн и одолжила пятьдесят фунтов, чтобы все было в порядке, пока молодая леди, помоги ей Боже, не поправится и не сможет взяться за дела. Если б не леди Уиндейл, до конца недели мы бы оказались в затруднительном положении. Жалость — хорошо, но помощь лучше. Хорошо, что в этом скупом мире остались те, кто не позволят своим родичам нуждаться. А вот сквайр Генри из Уиверна… Его маленький внук в колыбели, а он ни пенса не дал. Да и вы, мастер Гарри. Странно, что вы не подумали об этом.

Гарри рассмеялся, возможно, в высшей степени нервно.

— Ну, цыпочка…

— Я вам не цыпочка, я много лет служу в Карвелле, и я говорю, что думаю. Мне бы не хотелось, чтобы вашу семью считали скупой. Если во время болезни не хватает денег, то это позор!

— Ну, ты знаешь, нужды нет, но папаша в гневе… Но он придет в себя. Что до меня, то я беден как церковная мышь. Возьми меня, покрути так и сяк — и увидишь, что я живу с лошадей, и не всегда у меня в кармане есть деньги даже на пиво… В кармане портного всегда наперсток да два медяка… Ты слишком остра на язык, Милдред, хотя говоришь правильные вещи. На дне кружки доброта, хотя бражка горька, — вспомнил он очередную пословицу.

— Кажется, это доктор, — сказала Милдред, заложив ладонь за ухо и прислушиваясь.

— Да, — сказал Гарри, — я слышу его голос.

Он вышел, чтобы встретить доктора.

Но прежде чем доктор Уиллетт поднялся наверх, Гарри поговорил с ним наедине в гостиной.

— Мы еще увидимся?

— Прежде чем я уйду? Да. Я загляну сюда.

— Хорошо, — сказал Гарри, и доктор поднялся по лестнице к больной.