Когда человек умирает, он оставляет не только тело. Теперь он отлучен от огня, кружки пива и долгих разговоров. Нет ни друзей, ни возлюбленных — с собой их не возьмешь.

Красавец Чарльз Фэрфилд был должным образом одет и положен в гроб. Приготовлена была табличка, извещавшая о его имени и годах жизни. Если бы его можно было вернуть из безмятежного сна, громкий нескончаемый плач бедной маленькой Элли пробудил бы его, но ее герой, ее Ри, продолжал спать. Неземной свет играл на его восковом лице, пока не опустилась крышка гроба. На плечах мужчин гроб был спущен вниз, почтительно положен в катафалк, и печальная процессия двинулась к старому кладбищу Уиверна.

В десять часов утра Чарльз Фэрфилд был предан земле. Был ли там Генри Фэрфилд, чтобы встретить сына и последовать за его гробом к древней церквушке, а затем к его месту на кладбище?

Нет.

— Поделом ему, — сказал сквайр, когда услышал новости. — Он не будет лежать в нашем склепе. Пусть его положат к пастору Мэйбеллу, туда, под деревья, там ему самое место.

Таким образом, Чарльз Фэрфилд был погребен рядом с кротким викарием и его красивой и доброй женой, чье покинутое дитя стало теперь вдовой.

Гарри присутствовал на похоронах, весь в черном. Среди всех непокрытых голов его была самой заметной. Высокий рост и идеальные пропорции, угадывавшиеся под черным плащом, выдавали в нем породу Фэрфилдов. Лицо его было задумчивым, взгляд опущен в землю и лишь иногда поднимался, чтобы рассеянно взглянуть на тех, кто посматривал на потенциального наследника.

Когда могила была закопана и цветы положены, Гарри отправился в поместье Уиверн. Старик, держа шляпу в руке, был на крыльце. Тусклый солнечный свет слабо мерцал на его выцветшем лице, холодный северный воздух шевелил седые волосы. Казалось, он был мрачным воплощением зимы, напоминанием о ее неизбежном приходе.

Генри кивнул своему последнему оставшемуся сыну, остальные уже ушли.

— Ну, все кончено… Где похоронен?

— Там, где вы хотели, сэр, рядом с могилой викария Мэйбелла, под деревьями.

Сквайр удовлетворенно хмыкнул.

— Соседи, наверное, были?

— Да, сэр, все… кажется.

— Неудивительно, они любили Чарли… да. Он похоронен один… Ну, он заслужил это. Доббсы были, из Крейбона? Он был добр к Доббсам. Однажды, как дурак, дал этому парню двадцать фунтов, когда Доббса прижало из-за потери скота. Так Доббс был там?

— Да, я видел Доббса, сэр, он плакал.

— Ну и дурак этот Доббс… ну и дурак, — сказал сквайр и ненадолго замолчал. — Так он плакал?

— Да, сэр.

— Он большой дурак, этот Доббс, дурак.

— Плачущие всегда похожи на дураков, у них такие чудные лица, — заметил Гарри. — Кое-кто из Уайкфор-да тоже был… Родни был на похоронах.

— Родни? Он его ненавидел. Родни — пес. Что привело Родни на похороны моего сына?

— Мне сказали, он сблизился с проповедующими людьми из Уайкфорда и пришел, я думаю, чтобы показать, какой он всепрощающий, милосердный человек. Прежде чем надеть шляпу, он подошел и протянул мне руку.

— И ты принял ее! Я знаю, ты пожал ее.

— Ну люди смотрели, и он застал меня врасплох, — сказал Гарри.

— Чарли бы так не сделал: он бы не пожал ему руку над твоей могилой, но ты не такой, как мы, никогда не был. Думаю, из тебя бы вышел юрист.

— Ну люди начали бы говорить, вы же знаете, сэр.

— Они бы начали говорить? — сквайр зло усмехнулся. — Мне всегда было плевать на то, что говорят люди… Пусть болтают, черт их дери. А ты ничего не сделал, закопал брата, как собаку, где-то в углу.

— Вы сами сказали не тратить ни шиллинга, сэр, — ответил Гарри.

— Ну и что? По злобе не всегда говоришь то, что думаешь. Ладно, уже ничего не поделать — все кончено. Чарли был достойнее тебя во всем, — внезапно вспыхнул сквайр. — Я бы любил его, если б он любил меня, но он не любил, поэтому вот так.

Генри Фэрфилд немного поспешно, как всегда поступал, когда хотел остаться один, сошел по ступеням неуверенной походкой, медленно пошел к лесу и скрылся в его тени.

Будущее… настоящее… прошлое… Будущее — туман, полутон, тень, облако, на которое страх и надежда проецируют свои воздушные фантомы, живущие в воображении и населенные фантазиями, — сон снов. В кратковременном владении людей только настоящее, податливое в руке, словно глина в руке гончара. Миг настоящего всегда в нашей абсолютной власти, мимолетная секунда, мчащаяся в прошлое, которое неизменно и вечно. Расплавленный металл течет, охлаждается и застывает навеки. Так и с человеческой жизнью, так и с человеческим духом. Миг фиксирует прошлое, а смерть — характер. Навеки. Сердце знает свою горечь. Гордый человек смотрит в прошлое, которое он создал. Молот Тора не может разбить это прошлое, огонь, который невозможно потушить, не сожжет то, что было. Наши бездумные действия останутся неизменными навсегда.

Старый сквайр больше не говорил о Чарли. Примерно через месяц он послал в Крейбон, чтобы попросить Доббса приехать в Уиверн. Сердце Доббса замерло, когда он услышал это. Все боялись старого сквайра, потому что в гневе он не обращал внимания ни на собственные интересы, ни на безопасность других людей.

— А, Доббс! Ты не подходишь для Крейбона, ферма слишком большая для тебя, и мне больше нечего тебе дать.

Доббс струсил при этих словах.

— Ты дурак, Доббс, дурак, и ферма тебе не по силам, — продолжил сквайр. — Странно, что ты не жаловался на ренту. Она слишком большая, выше вполовину. Я сказал Крессуэллу снизить тебе на пенни каждый день ренты, только никому не говори об этом, иначе это будет не остановить. — Он положил руку на плечо Доббса и нежно посмотрел ему в лицо.

Потом старик повернулся и ушел, и Доббс понял, что его аудиенция закончена.

Генри Фэрфилд старел. Трава и сорняки прорастали на могиле его сына Чарльза, но старик ни разу не послал в усадьбу Карвелл, чтобы спросить про Элис. Эта рана не исцелилась, как те, что лечит смерть.

В Карвелл приезжал Гарри, но Элис была больна, поэтому не смогла принять его. Приезжала леди Уиндейл, и ее она приняла; добродушная родственница взяла с Элис обещание, что та приедет и будет жить с ней, как только здоровье позволит ей покинуть усадьбу.

Элис лежала в постели, ее навещал доктор, но что проку? Лето вернется после зимней стужи, но Ри не вернется никогда. Пройдут годы — как ей пережить их? И, ох, бедное дитя на подходе! Какой печальный прием! Она посмотрит на него, и сердце ее разобьется.

— Ох, Ри, Ри, Ри, мой дорогой…

Прошло утро, закончился вечер, но ее большие глаза были мокры от слез — «дождь каждый день лил рекою»[9].