К утру 2 мая все было кончено. В штаб В. И. Чуйкова был доставлен бледный, дрожащий от страха последний начальник берлинского гарнизона генерал Вейдлинг.

Здесь, в штабе, Вейдлинг написал приказ остаткам гарнизона о немедленном прекращении сопротивления и капитуляции. По радио, телефону, через наши громкоговорящие установки, через офицеров штаба Вейдлинга приказ этот был быстро доведен до гитлеровских солдат и офицеров.

Все долгих десять дней, пока на ощетинившихся улицах столицы фашистской Германии шли непрекращающиеся ожесточенные бои, радиостанция берлинской обороны вела истеричные передачи, смысл которых был один и тот же: в плен не сдаваться, защищать город до последнего человека. И вдруг ночью 2 мая, в 1 час 50 минут, как безошибочно засекли время любящие во всем точность штабные работники, эта радиостанция передала сначала на немецком, а затем на русском языке:

— Ахтунг, ахтунг! Внимание, внимание! Высылаем своих парламентеров на Бисмаркштрассе. Прекращаем военные действия.

И снова то же самое несколько раз:

— Высылаем своих парламентеров…

Полковник Негода обнял Ширяева за крепкие плечи:

— Слышишь, Павел Николаевич? Куда подевалась вся их спесь?! Мира запросили. А ведь и твои пушки заставили их так заговорить.

— Но, Алексей Игнатьевич…

Комдив предупредительно поднял руку: дескать, не перебивай.

— Догадываюсь, начарт, что хочешь сказать. Конечно же, в первую очередь народ наш заставил, Красная Армия заставила. Это хотел сказать? Но ведь и я о том толкую. Вся Советская страна в целом и каждый ее человек в отдельности, военный он или гражданский, на фронте или в тылу, отдавал все силы тому, чтобы поскорее услышать вот эти самые слова: прекращаем военные действия. Ты вслушайся только в них, вслушайся! Они — как музыка. Они означают: войне конец!

Этот разговор полковник Негода и подполковник Ширяев вели ночью. А рано утром им, как и многим другим советским офицерам, стало известно: командир 56-го танкового корпуса генерал Вейдлинг, несколько дней назад лично Гитлером назначенный командующим обороны Берлина, отдав приказ о прекращении сопротивления, от слов перешел к делу: сдался вместе со своим штабом в плен.

Десятки тысяч обалдевших от непрестанных боев гитлеровцев разных возрастов, воинских званий, должностей сложили оружие. Остатки фольксштурма, плешивые старики и шестнадцатилетние мальчишки из гитлерюгенда, сумасшедшие фанатики и вымуштрованные палочной дисциплиной солдаты разбитых и разрозненных частей, следуя примеру Вейдлинга, подняли руки. Одни — с лютой злобой, другие — с нескрываемой радостью.

В одиннадцать тридцать вечера 2 мая над Москвой, улицы и площади которой были заполнены плачущими от счастья людьми, прозвучал раскатистый гром трехсот двадцати четырех орудий, давших двадцать четыре залпа. Столица Страны Советов торжественно салютовала доблестной Красной Армии, водрузившей над Берлином Знамя Победы. В приказе Верховного Главнокомандующего по этому поводу говорилось:

«Войска 1-го Белорусского фронта, под командованием Маршала Советского Союза Жукова, при содействии войск 1-го Украинского фронта, под командованием Маршала Советского Союза Конева, после упорных уличных боев завершили разгром берлинской группы немецких войск и сегодня, 2 мая, полностью овладели столицей Германии городом Берлином — центром немецкого империализма и очагом немецкой агрессии.

Берлинский гарнизон, обороняющий город, во главе с начальником обороны Берлина генералом от артиллерии Вейдлингом и его штабом, сегодня, в 15 часов, прекратил сопротивление, сложил оружие и сдался в плен.

2 мая к 21 часу нашими войсками взято в плен в городе Берлине более 70 000 немецких солдат и офицеров.

В боях за Берлин отличились войска…»

Дальше шел перечень советских генералов и офицеров. Среди них была и фамилия полковника Негоды, в дивизии которого Ширяев командовал артиллерией.

Смолк гул сражений. Наступила непривычная для слуха воина тишина. Рядовые бойцы и командиры, все эти дни занятые ратным трудом, теперь с любопытством рассматривали завоеванный ими город. Горы щебня и кирпича, воронки на асфальте, полуразваленные траншеи, баррикады из броневых плит и грузовиков с мешками, разрушенные мосты, еще не потухшие пожары…

Смотрел Ширяев на все это и не мог как следует разобраться в своих чувствах, не мог понять, что же с ним творится. Сознание не охватывало полностью всего того, что произошло. Долгожданная тишина, пришедшая на смену громам войны, казалась непонятной, непостижимой.

Центральные берлинские улицы все гуще заполнялись колоннами пленных. Они направлялись в указанные советским командованием места для сдачи оружия. Все новые и новые партии немецких солдат и офицеров вылезали из подземелий, подвалов, бункеров. Подняв белые флаги, понуро брели по городу, сопровождаемые немногочисленным конвоем наших автоматчиков.

— За-во-е-ва-те-ли!.. — саркастически усмехнулся стоявший рядом с Ширяевым капитан Плотников. — И-ех!..

Вид пленных действительно большого удовольствия не доставлял. Были они небриты, заросли щетиной, у иных, особенно грязных, сверкали лишь белки глаз и зубы, а лиц почти совсем не было видно. Быть может, именно потому на этих лицах нельзя прочесть ни одной мысли — только тупой животный страх да злоба, передергивающая мускулы. Иногда, правда, находились и такие, что напускали мину равнодушия или даже веселости.

Один из пленных, рыжий обер-лейтенант с перевязанным горлом, проходя мимо советских офицеров, поклонился им низко, до самого пояса.

Впереди этого обер-лейтенанта, опираясь на палку, идет седой полковник. Сзади плетутся солдаты, полицейские, эсэсовцы, уже успевшие содрать со своих мундиров фашистские знаки и эмблемы. Охранники, фольксштурмовцы, среди которых немало бородатых стариков и желторотых юнцов.

— Завоеватели, — уже незлобиво повторяет Плотников.

А колонны пленных идут и идут. Хмуро отворачиваются, когда видят жирные надписи на стенах зданий: «Мы не капитулируем», «В Берлине русским не бывать». Болезненно морщатся, ибо слишком свеж в памяти выдвинутый фашистскими главарями лозунг: «Лучше сдать Берлин американцам, чем пустить в него русских». И еще: «Из двух зол немцами будет выбрано меньшее, то есть если сдавать город, то только американцам. Против русских надо сражаться так, чтобы американцы вошли в Берлин раньше русских».

Надежды и расчеты заправил германского разбойничьего империализма не оправдались. Первыми вошли в Берлин и водрузили над ним Знамя Победы воины Страны Советов. Это они поставили врага на колени. Это они принесли народам Европы долгожданный мир, святую свободу. И гордо, торжественно прозвучали в те дни по всей нашей необъятной Родине взволнованные строки Лебедева-Кумача:

Пришел, пришел он — день радостный, высокий! Мы победили!

Утром 3 мая вместе с товарищами по оружию Ширяев направился к рейхстагу. Здесь уже было многолюдно. Солдаты, сержанты, офицеры толпились возле массивных стен и огромных колонн при входе в здание, испещренных свежими надписями. Они, эти надписи, были выведены разными почерками, разными людьми, но рассказывали об одном и том же: о гордости за советских людей, за их вооруженных защитников, о радости победы:

«Я шел сюда с именем Ленина!»

«Наш путь Москва — Сталинград — Орел — Варшава — Берлин».

«Да здравствует Советская Родина!»

«Пусть помнят гитлеровцы Петрова из Ростова!»

Надписей было такое множество, что Ширяев никак не мог отыскать чистый кусочек стены, где бы можно было поставить свою подпись. Вдруг услышал знакомый голос:

— Товарищ подполковник, сюда, сюда!

Повернул голову — старший сержант Ворожейкин. Побритый, чисто умытый, во все широкое лицо — довольная улыбка.

— Товарищ подполковник, тут места обоим хватит!..

Ширяев живо откликнулся:

— Иду, земляк, иду!

Но подписи поставили не сразу. Отвлек пробежавший среди бойцов шумок. Оказывается, метрах в пяти-шести от них только что расписался маршал Жуков. Рядом с ним стояли член Военного совета фронта генерал Телегин, комендант Берлина генерал Берзарин. Их, разумеется, сразу узнали, окружили плотным кольцом, забросали вопросами: правда ли, что Гитлер не отравился, а удрал? когда начнется демобилизация? всегда ли теперь будем жить в мире с союзниками? И так далее, и тому подобное.

Не меньше часа, наверное, продолжалась эта беседа. Лишь после того как Георгий Константинович и сопровождавшие его генералы и офицеры ушли, Ворожейкин протянул Ширяеву кусок где-то раздобытой охры.

— Распишитесь, товарищ подполковник, вот здесь. Я уже написал…

— Что написал?

— А вот, прочитайте.

Ширяев увидел четко выведенные на стене слова: «Мы из Мордовии».

— Правильно, земляк. Пусть знают и наших.

Павел Николаевич неторопливо поставил свою подпись, потом отошел на несколько шагов назад, посмотрел, как она выглядит издали, и с трудом отыскал. Подпись слилась с другими, превратилась в еле приметный штришок затейливого узора, составленного из сотен и сотен надписей на стенах и колоннах рейхстага. Улыбнулся: «Как деревцо в густом лесу. Как песчинка на пляже».

Делать ему здесь, в сущности, больше было нечего. Но уходить не хотелось. Все никак не верилось, что войне конец, что именно вот тут, на этом месте, поставлена ее последняя точка. Не верилось, ибо то было слишком огромное, необъятное счастье. Чтобы убедиться, что оно — явь, а не мечта, которая почти четыре года томила душу, Павел Николаевич снова и снова смотрел на автографы победителей.

— Мне, товарищ подполковник, пора. Разрешите?

— Счастливо!

Провожая взглядом сильную да ладную фигуру Ворожейкина, Ширяев увидел недалеко от себя группу польских воинов. Оживленно переговариваясь, они фотографировались на фоне рейхстага. В одном из товарищей по оружию узнал Синюкова. Поднял руку, приветственно помахал. Тот радостно ответил и вскоре уже стоял рядом.

— Поздравляю, друже! Всех, всех вас с победой! Кстати, как Станислав? Жив, здоров?

— Пемпковский? Здоров. Правда, здесь его, к сожалению, нет. Зато…

Приложив ладони рупором ко рту, Синюков крикнул:

— Пятайкин! Э-эй, огнемищ Пятайкин!..

Когда Пятайкин приблизился к офицерам и, стукнув каблуками, приложил два пальца к конфедератке, из-под шторой выглядывал белый бинт, Синюков пояснил:

— Товарищ подполковник, это и есть ваш земляк. Помните, я вам говорил? Познакомьтесь…

— А мы уже знакомы! — Павел Николаевич сразу же узнал того сержанта, что около недели назад вынес из горящего дома немецкую девочку. — Как рана, как ребенок?

— Чего ж ей, товарищ подполковник, — потрогал перевязанную голову Пятайкин, — чай, не впервой за войну-то, заживет. А у Эльзы, у малышки-то, значит, муттер нашлась…

— И теперь эта муттер, — вставил Синюков, с улыбкой взглянув на Пятайкина, — сама готова за него хоть в огонь, хоть в воду. За версту до земли кланяется. Да ты не красней, огнемищ. Правду же толкую.

— Так уж, товарищ поручник, и до земли…

Удивительно и даже немножко странно было Ширяеву видеть и слышать своих собеседников. Один — коренной житель Тамбова, исконно русского города, другой тоже из центра России, а оба в форме польских артиллеристов. Вместо фуражек на них — конфедератки, на конфедератках — орлы. Лейтенант превратился в поручника, сержант в огнемища… Как не удивиться такому, где еще сыщешь подобную метаморфозу? Впрочем, стаи, почему не сыщешь? А разве мало поляков, особенно в начале войны, служило в наших войсках? И не носили разве они пилотки с красными звездочками?

Он, Ширяев, до сих пор помнит уроженца Лодзи Зигмунта Квятковского, вместе с которым принимал участие в Невельской операции. Было это в середине сорок третьего. Тогда в Сельцах, на Оке, полным ходом шло формирование пехотной дивизии имени Тадеуша Костюшко. И младший лейтенант Квятковский стал в ней тем, кем в действительности и был, — хорунжим.

А сколько людей ушло из корпуса в Первую армию Войска Польского, когда она начала создаваться на Сумщине? Варшавяне, краковяне, жители других городов и всей Польши — все они до той поры были бойцами Красной Армии. Вот как переплелись судьбы советских и польских воинов! Сыны разных народов и разных стран, они шли одной дорогой, ибо знали: враг у них один и цель одна. И что же? Развевается на куполе рейхстага водруженное Егоровым и Кантария Знамя Победы, полощется на ветру прикрепленный жолнежами к колонне бело-красный флаг. Да, противник разгромлен, цель достигнута, и дорога боевого братства, можно твердо верить, здесь, у рейхстага, не оборвется, У нее вообще не будет конца, потому что проложена она слишком большой ценой — каждый ее метр освящен совместно пролитой кровью.

— Вот так-то, друзья, — как бы подводя итог своим размышлениям, негромко проговорил Ширяев, — так вот и пришли мы с вами к своему великому празднику. Забудем ли его когда-нибудь?

— Никогда! — в один голос воскликнули Синюков и Пятайкин.

Стали прощаться.

— Долгих и благополучных дней, товарищ подполковник!

— До встречи на родной земле, ребята!

На Родину фронтовики-победители возвращались по железной дороге. Пока ехали чужой стороной, и песни пел вместе со всеми Ширяев, и других слушал, и сам рассказывал разные удивительные истории — щедра на них была война, — и в трофейное домино «козла» забивал. Но едва поезд пересек пограничную полосу, сел, свесив ноги наружу, в распахнутой двери теплушки — не оттащить. Вот мелькнул колодец с новым «журавлем». Вот среди посеченных осколками вековых сосен блеснула белыми платьицами семейка молодых березок. По лугу, будто вытканному зеленым бархатом, не спеша проскакал лопоухий зайчонок. Густо покрыли глинистый бугорок свежие холмики, и над каждым — вырезанная из жести пятиконечная звезда…

Все, что видел сейчас Ширяев, было ему бесконечно близко, бесконечно дорого. Колодец с «журавлем» и березки, луг и могильные холмики. И эта деревушка с сожженной церковью, и убегающее за горизонт поле с первой послевоенной колосящейся рожью, и изумрудно-темное озеро у железнодорожной насыпи, отразившее высокое синее небо вместе с кудрявыми облаками. И многое-многое другое, все то, что и есть родная земля, за которую вел он смертный бой.

______

Ядреная октябрьская ночь давно перевалила за половину, когда Павел Николаевич завершил рассказ. Озабоченно перешептываясь о чем-то своем с макушками деревьев, по острову пробежал свежий ветер — вестник надвигающегося рассвета. Стало прохладнее. Звезды не казались уже такими яркими и будто в размерах уменьшились.

Спать ложиться не было смысла — скоро начнется зорька. Да если бы и легли, все равно не уснули бы. Оба мы были взволнованы и возбуждены.

— Вот ведь как разговорился, — подбросив в костер сухой валежник, смущенно улыбнулся Павел Николаевич. — Старость, что ли, подходит, а?

Я искренне рассмеялся. И шутник же мой собеседник! Плотно сбитый, энергичный, живой. От него так и веет неувядаемой силой, несокрушимым здоровьем. Ответил, слегка перефразировав слова поэта:

— Лет до ста расти тебе без старости…

Потом поинтересовался: а почему все-таки до этой вот ночи он столь упорно отказывался поведать мне о последних залпах минувшей войны? Ведь это не только интересно, но и поучительно.

— Почему? — переспросил Ширяев и пояснил подробнее: о штурме рейхстага написано немало, в том последнем, заключительном бою принимали участие тысячи и тысячи людей, и все они герои, так что незачем выставлять себя напоказ.

Довод, разумеется, убедительный, и не согласиться с ним было нельзя. Но вместе с тел и отказаться от своего замысла — написать о Павле Николаевиче — я не мог.

— Вот-вот, — усмехнулся он. — И начнешь: Ширяев сделал то, Ширяев сделал это. А другие? Тот же, например, бывший командир нашей 171-й Идрицко-Берлинской Краснознаменной ордена Кутузова дивизии Алексей Игнатьевич Негода? Он ли не герой? Или начальник политотдела подполковник Александр Тимофеевич Сотников? Когда 30 апреля вначале к рейхстагу удалось прорваться лишь нескольким группам наших бойцов, обстановка там оставалась очень неясной. Тогда с автоматчиками, рацией и телефоном туда направился не кто-нибудь, а именно наш комиссар, как мы называли Сотникова. Это разве не подвиг? А раненные в день штурма рейхстага командиры рот из батальона Константина Самсонова старший лейтенант Николай Гончаренко и лейтенант Арсений Сочивко, а сраженный выстрелом в упор у рейхстага командир взвода младший лейтенант Афанасьев? А сам старший лейтенант Самсонов? Да его же батальон вместе с батальонами капитана Неустроева и майора Давыдова из соседней 150-й дивизии первым ворвался в рейхстаг! Первым!

Павел Николаевич возбужденно поднялся с земли, заложив руки за спину, обошел вокруг костра, потом, широко расставив ноги, остановился передо мной.

— О каждом из них и о множестве других, таких же, как и они, можно написать книгу. И читаться она, по-моему, будет увлекательнее любого детектива.

…Издалека, скорее всего с Филатовского затона, донеслось еле слышное:

— Тук!..

Мы с Павлом Николаевичем насторожились, вопрошающе-удивленно посмотрели друг на друга, затем одновременно вскинули головы к небу. Оно, как и вчера после заката, казалось ультрамариновым. Звезды побледнели. Зашушукалась еще не опавшая с деревьев листва, обсуждая накопившиеся за ночь новости. Тревожно крякнув, со Старицы поднялась одинокая утка, с характерным треском рассекая воздух упругими крыльями, причудливой тенью промелькнула над нами.

Сбегав с котелками к воде, мы тщательно залили костер, пожелали друг другу традиционное: «Ни пуха ни пера!» — и разошлись по облюбованным с вечера местам.

Начиналась утренняя зорька. Но — не странно ли? — я уже не испытывал привычной охотничьей страсти. На соседнем озере прогремел дуплет — даже не посмотрел в ту сторону. Рядом неторопливо пролетела стая кряковых — поднял ружье, когда они оказались вне выстрела. Мысли и чувства мои были заняты другим…