Особую ожесточенность проявили гитлеровцы при обороне центрального сектора Берлина… В системе обороны центрального сектора выделялись массивные здания рейхстага и министерства внутренних дел, превращенные в мощные узлы сопротивления.
Командир 79-го стрелкового корпуса генерал-майор Переверткин и командующий артиллерией 171-й дивизии подполковник Ширяев остановились перед дверью, за которой их ждал командующий фронтом. Оба заметно волновались. Но вот, расправив плечи, генерал решительно взялся за бронзовую ручку двери:
— Пошли!
Они очутились в очень просторном помещении, посередине которого стоял огромный стол с расстеленной на нем картой Берлина. За этим столом, подперев голову руками, сидел Жуков. Он о чем-то так задумался, что, казалось, не сразу расслышал гулко прокатившийся по кабинету голос Переверткина:
— Товарищ Маршал Советского Союза!..
Жуков оторвал от карты глаза, провел крепкими ладонями по усталому лицу и, выслушав доклад, круто повернулся к Ширяеву, вытянувшемуся в струнку. Смерил его с ног до головы цепким, пронизывающим взглядом, словно взвешивая про себя: а не слишком ли молод для той задачи?
Генерал Переверткин тоже посмотрел на Ширяева. Чисто выбрит, в тщательно отутюженном обмундировании, стройный и подтянутый, он действительно выглядел почти юношей. Но командир корпуса хорошо знал своего подчиненного, знал, что ему уже тридцать лет, что за его плечами Великая Отечественная война с первых ее минут. Все это и сказал он командующему фронтом. А для вящей убедительности добавил:
— Больше того, товарищ маршал, он — участник боев с белофиннами, так что опыт накопил солидный. А кроме опыта — смелость, решительность, командирская сметка…
— Так, — Жуков откинулся к спинке кресла. По-прежнему не отрывая от Ширяева пристально-изучающих глаз, с чуть заметным раздражением сказал: — Подойдите, подполковник, ближе, не кричать же мне. Так. Вызвал я вас вот по какому поводу… — Нацелился остро заточенным карандашом на густо заштрихованную точку на карте. — Видите? Мы подходим к самому центру Берлина. Сейчас там главное немецкое командование во главе с Гитлером. И он, и его генералы утверждают: правительственными зданиями, и прежде всего рейхстагом, нам не овладеть. Они-де превратили этот самый рейхстаг в неприступную крепость. — Откинув в сторону карандаш, Жуков положил руку на стол и в задумчивости выбил пальцами незнакомую Ширяеву мелодию. — Ну, это их право — утверждать. Однако не считаться с укреплениями этого паучьего гнезда нельзя. Конечно же, оно замуровано в броню, в железобетон. Поэтому к штурму необходимо подготовиться заранее. Надо использовать всю мощь нашего оружия с наибольшей эффективностью и взять рейхстаг в кратчайший срок! Основная тяжесть боя несомненно ляжет на штурмовые группы и штурмовые отряды, составленные из всех родов войск. Но и вы, артиллеристы, будете играть не последнюю скрипку. Так, что ли?
— Так точно, товарищ маршал!
— Тогда слушаю ваши соображения, как командующего артиллерией. Не спешите, подумайте.
В первые минуты встречи с командующим фронтом Ширяев держался весьма скованно. Ему доводилось слышать, что, насколько Жуков добр и мягок к солдатам, настолько строг, а порою суров к командирам и начальникам. Естественно, это не могло не сказаться на настроении и поведении Ширяева. Но едва речь зашла о деле, напряжение спало, он почувствовал себя непринужденнее, увереннее.
— Считаю, товарищ маршал, навесной огонь, который мы вели ранее по менее прочным укреплениям, по рейхстагу будет малоэффективен.
Жуков вопросительно вскинул бровь.
— Конкретнее.
— По моему мнению, надо орудия выдвинуть на прямую наводку.
— Вы хотя бы приблизительно представляете толщину стен? Разве снаряд их возьмет?
Молчавший до того Переверткин согласно кивнул:
— Конечно, артиллерией средних калибров их не пробьешь.
— Значит, вместе с другими орудиями следует выдвинуть и пушки тяжелых калибров, — твердо стоял на своем Ширяев. — И не только пушки, товарищ маршал. Надо использовать все тяжелые самоходные орудия, реактивные установки, танки… — и стал выкладывать свои соображения.
Жуков внимательно слушал, затем одобрительно кивнул.
— Что ж, подполковник, ваши соображения совпадают с принятым мной решением. Теперь слушайте задачу. Под ваше командование передаются орудия соседней 150-й стрелковой дивизии, а также других приданных вашему соединению артиллерийских частей и подразделений. Выдвигайте их на прямую наводку по рейхстагу…
— Ваш приказ, товарищ маршал, будет выполнен!
— Иначе зачем бы и огород городить? — впервые за время всей беседы улыбнулся Жуков. Протянул руку, неожиданно сильно стиснул ладонь Ширяева. — Желаю удачи. Если встретятся особые трудности, сложные вопросы, докладывайте лично мне. Идите. А тебя, Семен Никифорович, — обратился к Переверткину, — прошу остаться. Уточним некоторые детали.
Ширяев вышел на улицу, вдохнул полной грудью пропитанный пороховой гарью воздух: наволновался-то вдоволь. Сначала потому, что не знал, по какому поводу вызывает маршал. Всю дорогу к нему ломал голову, но ответа так и не нашел. Потом, когда Жуков стал ставить задачу. Шутка сказать: выдвинуть орудия всех имеющихся в войсках калибров. Гитлеровцы ведь тоже не дремлют. И пушки у них тоже есть, и минометы, и фаустпатроны, и пулеметы…
И теперь, уже на улице, вспомнив об этом, он снова разволновался: «Как, каким образом лучше выполнить приказ?» Если бы привлечь авиацию! Но об этом и думать нечего. Уже и сейчас на многих улицах Берлина бывает так, что одно крыло какого-либо здания занимают наши воины, другое — гитлеровцы. Борьба идет за каждый этаж. Так что авиация, сыгравшая огромную роль в разгроме врага при подходе к городу, теперь помочь не может. И это, конечно, маршал тоже имел в виду, когда особо подчеркнул, что при взятии рейхстага неизмеримо возрастет роль артиллерии. Она, только она, как, впрочем, ей и положено, должна стать главной ударной силой, только при ее поддержке смогут штурмовые группы и отряды в короткий срок сокрушить каменную цитадель фашистов. Тут все ясно и понятно. Но вот как с прямой наводкой, как незаметнее выдвинуть и лучше расставить орудия?
Ширяев стал лихорадочно перебирать в памяти сколько-нибудь похожие огневые задачи, которые ему приходилось решать раньше. За плечами — годы войны, в разных переплетах побывать довелось. И все-таки такого случая, чтобы вести стрельбу в упор по одиночному зданию из стапятидесятидвухмиллиметровых, скажем, гаубиц, еще не было. Из противотанковых пушек — приходилось. Но у них, во-первых, калибр не тот, а во-вторых, и назначение соответствующее — бить преимущественно прямой наводкой. Тем не менее уничтожать цели истребители танков начинают с весьма почтительной — порой до километра — дистанции. А при предстоящем штурме рейхстага орудия придется выдвинуть метров на сто. Всего-навсего. В общем, лицом к лицу. И здесь, как это, впрочем, в боевой обстановке случается нередко, многое будет зависеть от того, кто кого упредит и у кого крепче окажутся нервы, кто мужественнее, отважнее, сильнее.
Ширяев давно потерял счет своим боям. И никогда не уклонялся от опасностей — пусть порой сердце и сжималось в комок. Смерть? Что ж, без нее на войне не бывает. Но теперь, когда до конца войны остались считанные дни… Раньше, в пору горьких, унизительных отступлений, он не раз готовился отдать жизнь за какую-нибудь безымянную высоту и, конечно же, не задумываясь, с радостью, пошел бы на самые страшные пытки за один-единственный выстрел по рейхстагу. А теперь? Он и теперь готов был к самому худшему. Но вместе с тем, как никогда, хотелось жить, отпраздновать победу. Она так близка, и не дождаться ее — самое обидное…
В конце улицы из-за угла высунулся «фердинанд», хищно повел стволом. Выстрела его Ширяев не услышал, а снаряд ударил в соседний дом. Тррах! Осколки просвистели рядом, и один из них упал возле ног. Ширяев поднял его — горячий. Пригнувшись, перебежал через улицу, там сбавил шаг, дворами и закоулками направился к командному пункту командира дивизии — старинной кирхе с погнутым взрывной волной крестом.
— Докладывай, — едва завидев своего командующего артиллерией, нетерпеливо проговорил полковник Негода.
Ширяев рассказал, зачем его вызывал маршал Жуков, какое получил от него задание.
— Очень и очень ответственное, Павел Николаевич. Очень! — выслушав Ширяева, воскликнул комдив. Он даже не пытался скрыть волнения. — И по значимости, и… Понимаешь ли, это будет проверка боеготовности всей дивизии! Понимаешь? Вот что значит такое задание! Кстати, догадываешься, почему командующий фронтом поставил его тебе лично? — Не дожидаясь ответа Ширяева, пояснил сам: — Ведь он мог передать приказ через того же генерала Переверткина, правда? А не передал. Потому что задание-то необычное. Маршал хотел сам убедиться: можно ли его выполнение доверить тебе? И видишь, решил: можно. Выходит, недаром говорят, что нашего брата он видит насквозь, сразу безошибочна определяет, кто на что годен. Короче, — несколько неожиданно заключил Негода, — предстоящий штурм рейхстага, Павел Николаевич; главный экзамен твоей жизни. Ты же через всю войну шел к нему. И не только когда освобождал родные земли, но и когда оставлял их. И даже раньше, уже в снегах Финляндии, еще не зная того сам, готовился к своему главному экзамену. Не ошибаюсь? Ну, иди на свой НП. Теперь у тебя минуты на счету.