До начала концерта художественной самодеятельности оставалось около часа, когда в солдатский клуб влетел запыхавшийся посыльный.

— Рядовой Ушаков, замполит вызывает. Срочно!..

Заместитель командира полка по политической части был не один. За столом, покрытом зеленым сукном, друг против друга сидели майор Соколов и незнакомый мужчина в штатском. Они о чем-то оживленно разговаривали.

«Поляк», — сразу же определил Ушаков по характерному акценту незнакомца.

— Сегодня наши друзья отмечают годовщину освобождения города, — пояснил замполит Ушакову. — По сложившейся традиции в этом празднике принимают участие советские воины. Вот и теперь от нас просят небольшую делегацию. Два-три человека. Мы посоветовались с командиром и решили послать вас с майором, — показал он взглядом на Соколова…

Машина остановилась возле Дворца культуры. Залитый разноцветным морем электрических огней, он казался волшебным замком. Над ним, словно осколки льда, сияли в темно-зеленом небе звезды, а вокруг, тоже похожие на звездочки, медленно кружились редкие снежинки. Но Ушаков взглянул на здание лишь мельком. Его внимание привлек высокий постамент посреди площади, на котором возвышался танк Т-34.

— Первым ворвался в город, — пояснил Соколов и потянул Ушакова за плечо: — Идем. Нас ждут.

В сопровождении Калиновского — так звали поляка — вошли в зал, где не было ни одного свободного места. Раздались аплодисменты. Публика аплодировала советским воинам до тех пор, пока они не поднялись на сцену и не заняли места в президиуме.

Сначала, если не считать аплодисментов, Ушаков почти ничего не слышал и плохо что-либо видел. Все заглушали упругие, гулкие удары сердца. Подобного с ним еще не случалось. До службы в армии он два или три раза выступал в своем родном городке перед еще более многолюдной аудиторией и все-таки чувствовал себя гораздо спокойнее.

Волнение улеглось лишь после официальной части, когда начался концерт. На сцену вышел смешанный хор. Здесь же расположился и оркестр. Скрипач, плотный, невысокий и очень подвижный, зорко глянул на своих товарищей, тряхнул пышной шевелюрой, ударил смычком — в вот:

То была «Катюша». Наша родная «Катюша»! И хотя пели ее по-польски, звучала она совсем по-русски. Да и слова-то, по крайней мере многие, были удивительно похожи на русские, только ударение другое — на предпоследнем слоге.

В антракте Калиновский подвел к Соколову и Ушакову скрипача, который, как выяснилось, был не только солистом и дирижером оркестра, но и его художественным руководителем. Он представился:

— Щепуха. — И обратился к Ушакову: — Спойте что-нибудь, я вас очень прошу.

— Петь-то я не большой мастер, а вот сыграть…

Ушаков осторожно извлек из кармана футляр, обшитый красным сафьяном, достал из него губную гармошку. Футляр был еще новый, а гармошка, видно, послужила на своем веку изрядно. Ее металлические пластинки, когда-то отливавшие зеркальным блеском, потускнели, деревянная планка в одном месте треснула, а правый уголок был выщерблен. Именно этот уголок почему-то и заинтересовал Щепуху. Он впился в него глазами так, словно пытался расшифровать одному ему доступные тайные знаки.

Гармошку Щепуха вернул Ушакову с явной неохотой, да и то потому, что антракт закончился и надо было объявлять очередной номер. Щепуха подошел к микрофону и с подчеркнутой торжественностью сказал:

— Выступает дорогой советский гость солдат Николай Ушаков.

Ушаков остановился посредине сцены, и она ему показалась преогромной и заколыхалась под ногами, как корабельная палуба во время шторма. Но он знал: едва заиграет, волнение пройдет. Облизнув пересохшие губы, он набрал в легкие воздуха и взял первый аккорд. И песня повела его за собой:

И вдруг случилось то́, чего Ушаков никак не ожидая. Когда он сделал маленькую паузу, чтобы перейти к припеву, песню подхватили сотни голосов. Пели мужчины и женщины, пели молодые и пожилые:

Высоко-высоко, под самым потолком, как бы запутавшись в хрустальных сережках люстры, замерли последние аккорды гармошки. Разгоряченный, счастливый и немножко усталый, Ушаков неловко поклонился, хотел уйти. Грохот аплодисментов удержал его. Он поклонился снова — аплодисменты не утихали. Из-за кулис спешил Щепуха.

— Еще что-нибудь, еще! Пожалуйста!..

Ушаков ответил смущенно и не очень связно:

— Больше я ни одной польской песни… Не успел еще… Может, какую нашу, русскую? «Полюшко» можно?

Щепуха вздрогнул, хотел, видимо, что-то сказать, однако не решился, поспешно закивал: да, да, можно.

Горячо, взволнованно приняли зрители игру Ушакова. И когда Щепуха поблагодарил его и майора Соколова за любезный приезд на вечер, а потом пожелал всем советским воинам успехов в службе и, взметнув над микрофоном руку, выкрикнул «Сто лят!», люди, будто по команде, поднялись и стали скандировать:

Щепуха, который по-прежнему стоял у микрофона, соблюдая вековой ритуал здравицы, спросил:

— А кто?

Из зрительного зала, не сговариваясь, дружно ответили:

— Звензек Радзецки![2]

После концерта Ушаков вышел на улицу подышать свежим воздухом. Рядом с ним оказался Щепуха.

— Хорошо, что вы еще не уехали. Мне надо поговорить с вами, выяснить одну вещь…

— Слушаю. — Ушаков пытался догадаться, что именно хочет выяснить собеседник.

— Понимаете, как бы это, это… — Щепуха заметно волновался. — В общем, дело касается вашей гармошки. Скажите, где вы ее взяли, как она вам досталась?

— Очень просто. Брат подарил.

— Вы играли «Полюшко», «Дороги», «Землянку»…

— Тоже от брата научился. Он танкистом был, здесь, у вас, воевал… А что?

— Поразительное совпадение. Ваш брат, говорите, фронтовик, и здесь, у нас, в Польше, воевал? Даже танкистом был? Невероятно!

— Но при чем здесь гармошка?

— Гармошка? — задумчиво переспросил Щепуха и поднял голову к установленному на высоком постаменте Т-34. — Есть события, которые запоминаются на всю жизнь. Мне было неполных двенадцать. Мы жили тогда вон там, видите аптеку, за ней. На окраине улицы, в деревянном домике. Бой начался утром. Мама с двухлетним Ясиком и четырехлетней Евой спрятались в погребе. А я прилип к окну… Как раз против нашего дома стояла немецкая пушка и беспрерывно стреляла туда, на восток, откуда наступали советские войска. И поэтому появление танка на нашей улице с тыла явилось для гитлеровцев полной неожиданностью. Они стали лихорадочно поворачивать пушку. А танк уже совсем рядом. Все же выстрелили. В упор. Но танк успел-таки накатиться на пушку. Сплющил ее гусеницами вместе с прислугой. Когда бой затих и мама с ребятишками вернулась в дом, к нам вполз раненый танкист. Вслед за ним тянулась кровавая дорожка. Мы уложили его на кровать. Он не стонал, не охал, лежал с плотно закрытыми глазами.

И если бы не тяжело вздымающаяся грудь, можно было бы подумать: умер. И мама, наверно, думала: все равно умрет. По ее щекам непрерывно катились слезы. А когда он открыл глаза и увидел мамины слезы, даже улыбнулся: «Э, пани… уж вот напрасно… Ну зачем?» Не знаю, то ли он хотел приободрить маму, то ли надеялся таким образом заглушить свою боль, не знаю, но только вынул из-за пазухи губную гармошку, минуты две-три лежал неподвижно, как бы набираясь сил, а потом тихо-тихо заиграл. Знаете что? «Полюшко»! Вот почему, когда вы меня спросили, можно ли сыграть «Полюшко», мне на миг стало не по себе. У гармошки танкиста, как и у вашей, правый уголок тоже был выщерблен… Мы пробыли с раненым вместе до полудня. Гул боя то усиливался, то затихал. Затем он стал нарастать, накатываться все ближе. Где-то рядом с домом разорвался снаряд, второй… Мы с мамой схватили малышей — и в погреб. Потом хотели перетащить и танкиста. Но только спустились в погреб, последовал ужасающий удар. Сарай рухнул, и мы оказались заживо погребенными. Когда нас откопали, на месте своего дома мы увидели тлеющие головешки… — Щепуха замолчал, но, словно вспомнив что-то, торопливо спросил: — А ваш брат не был ранен в ноги?

— По-моему, нет. Никогда не говорил.

— Значит, случайное совпадение. — Щепуха помолчал. — А вот что мы с вами встретились — не случайно. И не случайно так радушно приветствовали вас, представителей Советской Армии, жители нашего городка! И что здравицу в честь Советского Союза пели — не случайно!

Щепуха протянул руку, и Ушаков крепко пожал ее.

А над ними в темно-зеленом небе сияли звезды. И в воздухе медленно кружились редкие снежинки, тоже похожие на звездочки.