Итак, снова за партой…

Вчерашний учитель превратился в ученика. Рядом — пятнадцатилетние парнишки и девчушки. Ему — двадцать первый. Разница в возрасте существенная, иные его даже дядей называют. Но не этим озабочен Иосиф. Беспокоит другое: как выкроить деньги на одежду, на хлеб-соль? Стипендия-то не ахти какая, от помощи же отца решительно отказался.

— Руки-ноги, папа, есть? И голова вроде бы на плечах. Неужто не выкручусь? Огляжусь вот только.

Огляделся и выкрутился. По выходным подрабатывал в депо, по вечерам — кому дров наколет, кому сарай или забор починит — тоже перепадало несколько рублишек. А потом и вовсе веселее стало: началась производственная практика. Проходил он ее на паровозе — кочегаром. Труд же кочегара оплачивался прилично. Возвращается, бывало, после смены в общежитие, железным сундучком помахивает, зубами на чумазом лице — в саже да в мазуте — на всю улицу сверкает и едва сдерживается, чтобы не закричать: «Смотрите, люди добрые, рабочий человек идет!»

Но самая большая радость пришла в тот день, когда его приняли в партию. Наволновался перед этим.

На партийном собрании, после того как юноша рассказал свою биографию, директор техникума спросил: что побуждает Иосифа вступить в партию?

— Хочу быть ленинцем, — на одном дыхании ответил Гейбо.

— У меня вопросов больше нет, — сказал директор.

Не было и у других. Стали голосовать.

— Кто — «за»? — Председатель собрания обвел комнату неторопливым взглядом, оглядел дружно вскинутые руки, удовлетворенно подытожил: — Единогласно. — Повернулся лицом к Гейбо: — Запомни, Иосиф, этот день. Делом докажи оказанное тебе доверие.

— Постараюсь, — не сразу проговорил Гейбо; мешало волнение. — Не подведу…

Миновали годы учения в техникуме, Иосиф получил диплом помощника машиниста. И вот он поднялся на паровоз 79-49 (на всю жизнь запомнил номер!).

— Я к вам, Федор Иванович…

— Знаю, знаю, — живо откликнулся Дербенец. — Меня уже предупредили. — Пытливо посмотрел на юношу. За многие годы работы на железной дороге старый машинист повидал разных помощников. Каков-то будет этот? — Знаю, сынок. В самый раз ты ко мне, в самый кон. Вишь, паровоз-то под парами. Малость подождем, да и тронемся.

Всю дорогу — а вели они тяжело груженный товарняк из Луганска в Миллерово — приглядывался Федор Иванович к Иосифу. И чем больше проходило времени, тем сильнее убеждался: парень что надо!

Домой возвращался после первого рейса (жил он все еще в техникуме) — сердцу в груди тесно было. Вот и сбылась давняя мечта, сбылась! Пройдет какое-то время — из помощника в машиниста выбьется. Тут никакого сомнения! Самостоятельно поезда поведет. А в них — зерно и нефть, станки, машины, древесина… Словом, будет делать людям добро, а добро, где-то он слышал или вычитал, добро — это оружие сильных людей.

Дежурная по общежитию, грузная пожилая женщина, встретила его в дверях:

— Иося, срочно в горком партии!

Он недоуменно приподнял брови: зачем? То же самое сделал и в горкоме, когда секретарь поинтересовался: догадывается ли Гейбо, зачем его вызвали?

— И приблизительно не знаю…

Минуту-две секретарь молчал, затем резко тряхнул головой, спросил: не хотел ли бы коммунист Гейбо стать военным летчиком?

— Кем? — Иосифу показалось, что он ослышался. — Летчиком, говорите?

Так уж случилось, что самолет Иосиф видел единственный раз. Да и то давным-давно. Тогда со своими босоногими сверстниками он гонял на лужайке за хутором тряпичный мяч. Неожиданно с неба донеслось незнакомое стрекотание. Оно быстро приближалось, нарастало.

— Ребя, ребя, аэроплан!

Мальчишки задрали головы и не опускали их до тех пор, пока самолет не растаял в голубоватой дымке.

— Ух, дает! Поди, верст сто в час! А то и больше.

— И высоко-о! Ни одна птица не подымется. Даже коршун.

О самом летчике — ни слова. Потому что пацанам, и Иоське тоже, он представлялся человеком сверхнеобыкновенным, исключительным, в общем, неземным. Что же о нем говорить? Нечего и мечтать походить на него. Это ведь несбыточно. Это все равно что прикоснуться рукой к солнцу. И вдруг как удар грома: не хочет ли он, Гейбо, стать военным летчиком?

— Не торопись, Иосиф, — продолжал секретарь горкома партии. — Дело серьезное, прежде чем сказать согласен или нет, подумай хорошенько.

Подумать? О чем? Зачем? Каждый строит жизнь по-своему. Сколько вон у него дружков, которые только и видят себя во сне военными! Пусть они и идут в летчики. А у него своя мечта. Столько лет шел к ней! И теперь, когда она сбылась…

— Я ведь, Григорий Семенович, давно определил свою дорогу. По ней и буду идти до конца.

Секретарь оживился, вышел из-за стола, положил руку на плечо Гейбо:

— Все правильно! Именно с таким характером — твердым, несгибаемым — и нужны люди в авиации. Так знай же, Иосиф Иванович, это спецнабор ЦК! Понимаешь, Центрального Комитета нашей партии.

Вот какой крутой поворот! Такой крутой, что у Гейбо дух захватило.

— Чего же, Григорий Семенович, сразу не сказали?

— А ты, дорогой товарищ, за международной обстановкой-то следишь? Вот видишь: тучи на Дальнем Востоке, тучи на западе…

Направили Иосифа в 9-ю военную школу пилотов. Располагалась она рядом с железнодорожной станцией Рогань. За центральным аэродромом школы — гигантские корпуса ХТЗ. А за ним, прославленным на всю страну тракторным заводом, — Харьков, тогда, в тридцать третьем, столица Украины. Здесь, на новом месте, и началась новая жизнь Иосифа Гейбо.

Он и не заметил, как отморосили нудные осенние дожди, отбушевали зимние вьюги и метели. Словно их и не было. Остриженный под машинку, в строгой курсантской форме, так ладно облегавшей его крепкое, налитое силой тело, жадно постигал то, чему теперь его учили: конструкцию самолета и двигатель, приборы и механизмы…

— Эй, Иосиф, — шутили сослуживцы, — выше всех и дальше всех, что ли, улететь хочешь?

— А почему бы и нет? Тоже не лыком шит.

Наступила весна. Снег с аэродрома сошел. Обласканная солнцем земля покрылась ярко-зеленой глянцевой травой. Прилетели жаворонки, повисли в синем воздухе трепещущими комочками, рассыпали вокруг ликующую трель: «тур-ри, тюрли, тур-р-ра!..»

На самолетной стоянке, перед распластавшими свои крылья У-2, выстроился личный состав эскадрильи. Ее командир майор Новиков, похрустывая ремнями, прошел с левого фланга на правый, потом вернулся к середине строя, где как раз замер Гейбо.

— Сегодня, товарищи курсанты, вы переходите к летному обучению. И тот, кто из вас проявит упорство и прилежание, станет пилотом. Часовым нашего родного неба!..

Словно гвозди в податливое дерево, вонзались в Гейбо слова комэска: часовым неба! А у часового, если нападает враг, есть два выбора. Или дать решительный отпор, или погибнуть. Третьего не дано.

Мог ли он тогда предположить, что наступит час, и не кому-то другому, а именно ему, Иосифу Гейбо, придется делать свой выбор? Вполне! Для того и стал военным. Однако никак он не думал, что случится такое столь скоро…