Трудно, невыносимо тяжело было Долгову. Душила боль за погибших товарищей — кроме Барбары было убито еще четыре человека, — пепелила сердце ненависть к фашистам.

Тревожила и судьба Виктора с Корелюком. Не выходил из головы Кшиковяк. Что именно он предатель — Василий почти уже не сомневался. Но может, порой старался успокоить себя Долгов, я все же напрасно подозреваю человека?

День прошел — Корелюк с Виктором не вернулись. Беспокойство Долгова усилилось. С нетерпением дождался следующего дня — о них ни слуху ни духу. Миновало еще двое суток — все то же самое. Дальше ждать было опасно — следовало сменить место дислокации.

Долгов направил Станислава Кржеминского в условленное место, где он должен был встретиться с Ясинским и передать ему деньги, а сам повел отряд к Варшаве. Остановились километрах в семидесяти от нее, в небольшой деревушке. Здесь и нагнал их Виктор. Усталый, осунувшийся, изможденный. Долгов стиснул его, прижал к себе.

— Жив? Жив? — Внезапно спохватился: — Витя, а Корелюк?

Паренек прикусил губы.

— Витя, что с ним? Где он? Да говори же!

— Похоронил я его, товарищ старший лейтенант.

У Долгова болезненно вырвалось:

— Как же так?

Виктор посмотрел на Славинского, встретился глазами с Навроцким, опустил голову.

— Пока пробирались лесом — все было хорошо. Один раз только услышали сзади подозрительный шорох. Прислушались — не повторилось. Пошли дальше. Потом лес кончился, мы — в рожь, высокая, до плеч. И вдруг с опушки: «тук!» Корелюку в голову. Наповал. В упор же почти… Он еще не упал, второй раз: «тук!» — Виктор показал обожженный висок. — Сунулся я в землю, затаился. Поползешь — колосья выдадут. Наверное, около часа ждал. А потом шаги: «хр, хр…» Один. И кто, кто? — вскричал Виктор. — Кшиковяк! Не мы его выследили, а он нас. Он!

— Спокойно, Витя. Дальше?

— Ну остановился поблизости от меня, выстрелил. Опять в Корелюка. В мертвого уже стрелял, в мертвого!

— А в тебя, Витя?

— Я же говорю: притаился, и он меня не заметил сразу. А заметил…

— Ты опередил?

Виктор кивнул.

— Убил?

— Не-ет… Я его по ногам, чтобы, как вы приказали, живым в отряд. А он: «Клянусь маткой боской, ошибся, принял тебя с Корелюком за карателей. Клянусь всем святым!»

— И ты… ты его отпустил?

— Да вы что, товарищ старший лейтенант! Там неподалеку есть хутор. Там он. В надежных руках. Не уйти.

Долгов облегченно вздохнул, велел Виктору идти отдыхать.

— Товарищ старший лейтенант, да я…

— Партизан Неверов! От-ды-хать!

Четырнадцать часов проспал Виктор. А открыл глаза — увидел Долгова. Тот весело улыбался.

— Ну, брат, еще немножко и ты установил бы мировой рекорд. Выспался?

— С запасом!

— Значит, порядок. Пришел тебе сказать. За Кшиковяком сам Навроцкий ушел. Никому не доверил.

— Товарищ старший лейтенант! — У Виктора задрожали губы. — А я, а мне?

— Ты что, Витя? Ты же свое дело сделал. Слышишь? Ненасытный какой: все ему да ему! Может, неправда? То-то!

Навроцкий вернулся в отряд один. Часа за полтора до того как он добрался до хутора, в нем остановились советские разведчики. Один из них, проходя мимо погреба, увидел: кто-то пытается приподнять крышку, придавленную бочкой с водой. Разведчик сдвинул бочку, помог Кшиковяку выбраться из погреба. Тот, не зная, как благодарить своего спасителя, довольно сносно растолковал по-русски: он польский партизан, его схватили полицаи и посадили сюда. Сначала хотели поморить голодом, а потом повесить. И если бы не товарищ русский солдат, болтаться бы ему вон на той ветле у колодца.

Разведчик поверил, отпустил Кшиковяка с миром. Зашел в дом, доложил лейтенанту о случившемся. Услышал хозяин — сухонький старичок, выскочил во двор. Где там! Кшиковяка и след простыл.

— В общем, — заключил Навроцкий, — уползла змея!

Убежденный, что после трудной дороги Навроцкий спит, Долгов вошел в халупу на цыпочках. Но при несмелом свете, падающем в маленькие оконца, увидел его за столом. Рядом сидел человек.

— Вот, командир, мой старый товарищ…

— По тюрьме, — быстро и весело уточнил гость.

— Не только, дорогой Ежи, не только, — в тон ему ответил Тадеуш. — А подполье в Кракове, а листовки…

— Что верно, то верно. И это было.

Сначала по голосу, а потом присмотревшись, Долгов узнал Ясинского. Обнялись.

— Ого, как промокашка! Дождь, что ли, пошел?

— Еще какой! Момент…

Пока Долгов переодевался в сухое, Навроцкий возбужденно говорил:

— Знаешь ли, командир, какую принес он нам новость? Первая Польская армия объединяется с партизанскими отрядами Армии Людовой, образуется единое Войско Польское. Пришел, пришел праздник и на нашу улицу!

— Следовательно? — Долгов выжидательно посмотрел на гостя.

Но ответил Навроцкий:

— Следовательно, и мы вольемся в регулярные войска!

Ясинский подтвердил: такой день непременно наступит. Ведь партизанская война сама по себе не может принести решающей победы над врагом, хотя ее в значительной степени и подготавливает. Для окончательной победы необходимо как обязательное условие, чтобы по мере нарастания революционного движения и накала борьбы партизанская армия превращалась в регулярную.

— Таким путем и идут наши народные мстители, — говорил Ясинский. — От групп и отрядов Гвардии Людовой к батальонам и бригадам Армии Людовой. Вы это знаете. Ну а чтобы партизанская борьба перешла к общепринятым формам боевой практики регулярной армии, следует, чем только можно и как только можно, помочь наступлению частей Первого Белорусского фронта, в состав которого входит Польская армия. Под Рембертувом, например, находится склад боеприпасов. Если поднять его на воздух — для врага будет чувствительный удар, а для наших друзей — помощь. Верно, у этого склада — сильная охрана. Но ведь и отряд уже доказал свою силу.

— И еще докажет, — твердо проговорил Долгов. — Слышал я про этот Рембертув. Там не только склад, а и крупный железнодорожный узел. Поезда идут один за другим.

— Вижу, в особых указаниях вы не нуждаетесь. А мне пора, — поднялся на ноги Ясинский.

— Как, уже?

— Рад бы, дорогие, побыть подольше, но… Сколько в нашей милой Польше лесов? А где лес, там и партизаны. До скорого свидания, друзья, до встречи.

— До видзеня, Ежи!

Вскоре после ухода Ясинского двинулся в дорогу и отряд. Добраться до рембертувских лесов оказалось гораздо сложнее, чем думали. Здесь, перед Вислой, скопилось столько вражеской силы, что партизанам приходилось бесконечно маневрировать, иной раз отходить, выжидать.

Более суток пробыли в Вильге — родном селении Домбровского. Может быть, именно потому, что Зигмунт с таким восхищением рассказывал об этом местечке, и правда очень живописном, утопающем в садах, с веселым прудом на окраине, оно крепко запомнилось Долгову. Но, главным образом, уже никогда, до последнего часа своего, не мог забыть он Вильгу потому, что именно здесь по-настоящему породнился (раньше видел лишь мельком) с Вислой — матерью всех польских рек.

Отправились на ее берег вдвоем с Виктором. День был на исходе, торопились. Шли молча, с нетерпением ожидая, когда покажется река. Наконец в просветах между деревьев сверкнула ее синяя гладь. Величественная, неприступная, красивая Висла горделиво несла прозрачные воды.

— Хорошо! До чего хорошо! — горячо заговорил Долгов. — Почти как у нас на Волге. Ширь какая! Так и хочется задрать голову, заорать во всю глотку: «О-го-го-го!..» И слушать, как эхо пойдет по реке…

— Какой-то вы не такой сегодня, товарищ старший лейтенант.

— Почему?

— Разговариваете по-чудному. Я думал, так умеют только поэты.

— А ты, Витя, стихи не писал?

— Смеетесь, товарищ старший лейтенант?

— С чего бы? В детстве ведь пишут многие. Есть, правда, и такие, что начинают писать под старость.

— И не подумаю, товарищ старший лейтенант.

— Не зарекайся, брат. Вспомнишь войну — и захочется тебе поведать другим, как кружили мы по лесам Польши, гонялись за фашистами, а они за нами, как тосковали по родимой сторонке, хотя и не показывали виду…

Долгов приподнялся на локтях, прислушался: показалось, где-то разговаривают. Но вокруг было тихо. Решил, что рокот волн принял за отдаленные человеческие голоса.

— Многое, многое вспомнишь, Виктор. Сам лишний раз убедишься: не напрасно каждодневно жизнью рисковали. А она, жизнь-то, какая установится, Витя! Я даже и представить сейчас не могу…

Долгов насторожился снова. На этот раз явственно донесся хриплый кашель. Кто-то выругался по-немецки:

— Черт бы побрал эту Россию. Проморозил и легкие, и печенку.

В руках Виктора мгновенно появилась граната, но Долгов молча поднес к его носу увесистый кулак. Первым, подавая пример, бесшумно юркнул в густые кусты. Через некоторое время увидели из своего укрытия двух солдат. Один высокий и до такой степени худой, что обмундирование висело на нем как на шесте. Он-то и кашлял. Второй — головы на две ниже, круглый как бочка. Казалось, он не идет, а катится.

Витя не удержался, шепнул:

— Цапля и каракатица, — и тут же спросил взглядом: чего ждем?

Шли гитлеровцы по отлогому, прилизанному накатывающимися волнами песчаному берегу в считанных метрах. Автоматы, чтобы не мешали, закинули за спины. Словом, момент, чтобы внезапно ударить по фашистам из засады, был более чем удобный. Но корзина с бумажными кульками в руках длинного и ящик с бутылками, который, прижав к круглому животу, нес толстяк, навели Долгова на другую мысль.

— Жди меня здесь, я недолго, — приказал он Виктору и двинулся вслед за только что скрывшимися за изгибом Вислы солдатами.

Следуя незримо по пятам солдат, вышел к радиотехническому посту. Обслуживал его немногочисленный расчет. К тому же сегодня, видимо, у начальника — день рождения или какое-то другое событие. Ясно, без попойки не обойдется — недаром принесли шнапса целый ящик. Так что надо быть последним профаном, чтобы не напасть на пост и, перебив расчет, не захватить оружие.

— Дело за подкреплением, — вернувшись к Виктору, заключил Долгов.

— А если, товарищ старший лейтенант, вдвоем? Соберутся в кучу поздравлять начальника, мы и полоснем. Рискнем?

— Зачем? Недооценивать силы противника и переоценивать свои — мальчишество. Понял? Сейчас проберешься к посту и установишь наблюдение. Немножко пройдешь вдоль берега, потом по тропинке, там лежит здоровенный валун, свернешь в лес. Метров через двести будет поляна. На ней — дом. Это и есть пост. На поляну — не смей. Наблюдай из-за деревьев. И никаких художеств. Понял?

— Не беспокойтесь, товарищ старший лейтенант.

— Условный знак тот же: застрекочет сорока, значит, идем мы.

Как ни спешил Долгов, а вернулся лишь в десятом часу вечера. Вместе с ним — Славинский, Рихард, еще шестеро надежных, испытанных бойцов. Из дома уже доносилось негромкое пение под аккомпанемент губной гармоники. А возле дома, у крыльца, стоял черный лакированный «опель». Когда Долгов подбирался к посту, этой машины не было.

— Ой, товарищ старший лейтенант, тут такое творится, такое!..

Еще никогда не видели партизаны Виктора столь взволнованным и возбужденным. Из его горячего и потому немножко сбивчивого доклада выходило, что на «опеле» приехал чуть ли не генерал — такой он важный, представительный. Охрана у него — три человека, и один из них… Кто? Вот уж никому и никогда не догадаться. Потому что этот третий охранник — сам Кшиковяк!

«Переутомился парень, — подумал Долгов, — вот и мерещится всякая чертовщина… И Кшиковяк, и генерал…»

Но как бы там ни было, а у дома стояла машина. Не пустая же она пришла. Гитлеровцев стало больше, и, значит, задача усложнилась.

— Ворваться необходимо неожиданно, все решить одним ударом.

— Выходит… — Рихард выразительно кивнул в сторону часового, маячившего на площадке, специально оборудованной для звукоулавливателя и других хитрых приборов. Тут же находился зенитный пулемет. Другой, станковый, был установлен у входа в комнатку дежурного. — Выходит, сначала надо его?

— Да, Рихард, — согласился Долгов.

Часового надо снять, это несомненно. Но как подобраться к нему незаметно? Поляна тщательно выровнена и расчищена: ни кустика, ни пенька, ни ложбинки. Единственная надежда на то, что иногда, повернувшись к партизанам спиной, гитлеровец с завистью заглядывал то в одно окно, то в другое. Вот таким моментом и следовало воспользоваться.

Поразмыслив, Долгов решил: часового он возьмет на себя. Как только с ним будет покончено, Славинский перережет телефонный кабель, а Виктор с Рихардом, не медля ни секунды, ворвутся к дежурному. Остальные окружат домик, и между ними не то что вражеский солдат — мышь не должна проскользнуть.

Долгов и Славинский провели свои операции безукоризненно. А с дежурным произошла заминка. Несмотря на то что скрутили его мгновенно, он успел надрывно выкрикнуть:

— Бандитен!

Гвалт, песни, звуки гармоники в соседней комнате оборвались. И тут же отрывистая, повелительная команда: не паниковать! Но кто-то уже, не совладев с нервами, выстрелил в потолок, кто-то с грохотом опрокинул табурет. А двое-трое бросились к окну, однако их опередили партизаны, пинком распахнув дверь, застрочили из автоматов. Виктор был справа, Рихард — слева. Мгновение спустя к ним присоединился Славинский, а затем и Долгов. Пистолет в его руке подпрыгивал, будто живой. Расстреляв одну обойму, вставил запасную.

Через минуту все было кончено.

— Словно косари прошлись по лугу, — одобрил работу своих товарищей один из партизан.

Картина была действительно весьма впечатляюща. Один гитлеровец остался в той самой позе, в какой настигла его пуля: сидел откинувшись к стене. И только голова безжизненно свесилась набок. Второй лежал поперек скамейки, касаясь руками пола. Рядом — чем-то похожий на самого Гитлера, возможно куцыми усиками, пожилой майор. По его распластанному телу проходили слабые судороги, он ткнулся лицом в стол, пряди длинных светлых волос купались в тарелке с куриным бульоном…

Этого-то майора и принял Виктор за генерала. Приехал уже в сумерки, издали рассмотреть знаки различия было невозможно, а вся его осанка, манера держаться, разговаривать свидетельствовали, что персона он важная. Ошибиться было немудрено. Зато Кшиковяка опознал точно. Предатель забился в дальний угол комнаты, под скамейку, притворился мертвым. Но его выдавала лихорадочная дрожь. Оказалось: на нем нет даже царапинки.

— И везет же гадине! — брезгливо сплюнул Славинский.

— Разберемся в отряде: повезло ли? — торопливо бросил Долгов.

Задерживаться на посту было опасно. Вот-вот могли появиться немцы, чтобы выяснить, почему не работает связь. Захватив то, что в силах были поднять — несколько автоматов, биноклей, два пистолета, пулемет, — Долгов и его друзья скрылись в лесу. Но предварительно подожгли казарму, искорежили двигатель «опеля», разбили движок, от которого работал прожектор.

В ту же ночь в отряде состоялся суд над Кшиковяком.

Сначала изворачивался, лгал. Знал: расскажет правду — пощады не будет, слишком много нашкодил. Но надолго выдержки не хватило — подвели нервы. Его переполнил дикий, необузданный страх.

Предателя расстреляли.