Сколько же было времени? Пожалуй, около полуночи, но Пете казалось: с тех пор как он лег в кровать, прошла целая вечность.
Перед сумерками тете Даше, что жила в комнате за стенкой, принесли письмо. Не треугольное, какие она получала от дяди Феди с фронта, а в конверте, к тому же адрес на нем был выведен чужим почерком. Заранее холодея от жуткой догадки и одновременно стараясь внушить себе, что, может быть, ничего страшного не произошло, что все, бог даст, образуется, она непослушными руками вскрыла конверт, из которого выпал отпечатанный на машинке серый листок. Облизнув враз пересохшие губы и близоруко щурясь, поднесла листок к мертвенно-бледному лицу…
Петя был один. Мать дежурила в госпитале, Антон еще не вернулся с завода, а Генка мыкался на улице. И вот, видимо, именно потому, что был Петя один, столь страшным, нечеловеческим показался ему крик тети Даши. Хриплый, надрывный, с протяжным зазыванием.
Оборвался крик на невыносимо пронзительной ноте, и в густо населенном коммунальном доме установилась жуткая тишина. А потом, разрывая ее, в квартирах загромыхали двери, гулкий топот множества ног заполнил коридор, загроможденный ящиками, ларями, корзинами со всякой всячиной.
Торопливо отодвинув от себя учебники, Петя тоже побежал к соседке.
Она лежала посредине комнаты, на голом полу. Неестественно запрокинутая голова была свернута набок, из нижней, прикушенной губы сочилась тонкая струйка крови. Одной рукой тетя Даша вцепилась себе в горло, да так, что пальцы закостенели, другой судорожно стискивала скомканное письмо. Тут же, около нее, ползала на коленях четырехлетняя Танюшка. Она то теребила на груди матери разорванное платье, то обхватывала ручонками ее голову и, захлебываясь слезами, надрывно твердила:
— Мам-ка! Мам-ка!..
Мать не откликалась.
Бабка Спиридоновна принесла пузырек с нашатырным спиртом. Тетя Даша вдохнула его раз, второй, тихонько застонала, обвела мутным взглядом, никого не узнавая, соседей, безучастно посмотрела на прильнувшую к ней дочурку.
— Ничего, — сказала Спиридоновна, — помаленьку отойдет. Должна отойти. Только, бабоньки, на койку перенести ее надобно.
Тетю Дашу дружно подняли с полу, уложили на кровать, покрытую одеялом, сшитым из разноцветных лоскутков. Она не сопротивлялась, не кричала, не плакала. И словно не слышала участливых голосов: «Ты крепись, Дарьюшка, крепись, милая…» Будто одеревенела, будто застыла…
Вернулся с работы Антон. Петя сказал ему о горе тети Даши. Антон промолчал. То ли не нашелся, что ответить, а возможно, у него просто не было силы на разговоры. Четыре последних дня он не приходил домой. Работал по восемнадцать часов в сутки. Там же, в цеху, и ночевал.
Обычно, придя с завода, он раздевался до пояса и, блаженно пофыркивая, облепленный пузырчатыми мыльными хлопьями, бултыхался под рукомойником долго-долго. Потом быстро расправлялся с тем, что мать подавала на ужин — чаще всего гороховый суп и картофельные оладьи, — затем возился с Генкой. То «Москву покажет», то «салазки загнет» или же посадит рядом и, аккуратно перевертывая страницы, читает ему полушепотом какую-нибудь книгу. С тех пор как началась война, они прочитали таким образом «Маугли», «Овод», «Как закалялась сталь»…
Сегодня Антон ни раздеваться не стал — лишь сбросил с крутых плеч засаленную фуфайку, — ни Генку, вернувшегося с улицы, не замечал, хотя тот, соскучившись по старшему брату, все время крутился под ногами. Грузно прошел к столу, навалился на него грудью, обхватил голову руками. Силился и никак не мог представить, что дяди Феди больше нет. Он же был такой крепыш, такой силач, бывало, всех пацанов, сколько есть в доме, навешает на себя и степенно расхаживает по коридору, напевая в подрагивающие усы: «Журавлины длинны ноги, не ходите вдоль дороги…» Был такой веселый и жизнерадостный — что бы ни делал, все с шутками, прибаутками, и, даже уезжая на фронт, обнял зареванную тетю Дашу, закружился с нею посреди двора: «Верю, верю, будет Гитлеру капут! Я вернусь с победой, скажешь мне: зер гут!»
И вот тебе «капут», вот тебе «зер гут». Был добрый, славный, сильный дядя Федя, был — и не стало. А Гитлер, собака, живет и здравствует, прет и прет по нашей земле, в газетах пишут и по радио передают, что уже к самой Москве подходит…
— Антон, слышь, Антон, ешь, тебе мама оставила, — сказал Петя, придвигая брату алюминиевую миску с картофельным пюре.
Антон глухо, с усилием выдавил:
— Не хочу. Разделите с Генкой.
Прошел к кровати и, чего с ним никогда не бывало, лег в рабочих шароварах и рубашке, только разбитые, со скошенными каблуками ботинки снял. Уснул он моментально, но сон его был тревожным: беспокойно ворочался, скрипел зубами, стонал. Все это мешало Пете забыться, заснуть. Конечно, он мог бы перебраться к Генке, но такая мысль ему и в голову не приходила — с тех пор как их семья переехала из деревни в Волгогорск, они всегда спали с Антоном на одной кровати (как Генка — всегда с матерью). А когда Петя стал засыпать, в стенку, возле которой он лежал, начали бить то ли кулаками, то ли еще чем-то непонятным — удары были не резкие и жесткие, как, скажем, от молотка, а глухие с протяжкой: «А-ах, а-ах, а-ах!..»
Стучали из комнаты тети Даши, тут никакого сомнения. Но кто, зачем? Быть может, сама же тетя Даша просит помощи? Петя осторожно перекатился через Антона, не зажигая света, выскользнул в коридор. Дверь в комнату соседки была закрыта, он легонько, чтобы не скрипнула, потянул ее на себя, заглянул в образовавшуюся щель и увидел Спиридоновну. Она сидела возле кровати, заскорузлыми пальцами перебирала рассыпанные по подушке рыжеватые волосы тети Даши. А та, вытянувшись в струнку, не отрывая застывшего взгляда от потолка, лежала смирно, неподвижно. И Петя подумал, что он, видимо, ошибся, что стучали из какой-то другой комнаты, и уже хотел прикрыть дверь, как вдруг тетя Даша резко дернулась — и в беспамятстве головой о стенку: «а-ах!..»
— Господь с тобой, касатка, зачем ты энток? Негоже так, негоже, — взмолилась Спиридоновна. — Ты поплачь лучше, поплачь, сердешная…
Тетя Даша послушно притихла.
Петя вернулся в свою комнату, опять забрался на кровать, однако о том, чтобы попытаться заснуть, теперь и речи не могло быть.
Антон молча — оказывается, он тоже проснулся — положил шершавую ладонь на его лоб.
— Спи!.. В школу же утром.
Петя сел на кровати, обхватил руками голые колени.
— Не п… п… п… — зубы его стучали, — не п… пойду!
— Как не пойдешь?
— Так! Работать буду.
— Значит, работать… — Антон тоже сел, стараясь рассмотреть Петино лицо, но в густой темноте едва различал расплывчатое белесое пятно. — Работать!.. Ты бы сначала хоть с мамой поговорил, посоветовался.
Петя долго молчал, да Антон, собственно, и не ждал ответа. А потом вдруг услышал:
— А ты сам-то советовался?
В то воскресное утро, когда началась война, Антона дома не было — еще накануне уехал с дружками на озеро за Волгу с ночевкой. Вернулись лишь к вечеру, и сразу — в райвоенкомат. О том, что его просьбу могут не удовлетворить, Антон не думал, ибо приготовил уйму убедительных доводов, почему именно его должны немедленно призвать в армию, именно его обязаны сейчас же отправить на фронт. Но пожилой крутолобый капитан, к которому, выстояв длиннющую очередь, наконец пробился Антон, никаких доводов слушать не стал, отрывисто спросил:
— Учишься?
— На заводе я. Вагоноремонтном. Второй год…
— Вот и дело. Иди и работай. На ваш завод — броня.
— Товарищ капитан, я не только на заводе, я и в вечерней школе рабочей молодежи…
— Кру-гом! И больше сюда — ни ногой!
Он был неплохим психологом, этот капитан. Заранее предвидел, что с Антоном придется повозиться. Парень не из тех, что отступают от задуманного. В сущности, это хорошо. Именно такие и нужны на фронте. Потому в душе своей капитан и симпатизировал Антону. Поэтому же всякий раз, когда вопреки запрету тот являлся в военкомат, терпеливо разъяснял, что с вагоноремонтного, который приступил к обшивке бронепоездов и выполнению иных военных заказов, он не имеет права взять ни одного человека.
В конце октября, когда немцы рванулись к Москве, Антон снова появился в военкомате.
Капитан помолчал, потом подошел к парню:
— Самолично, Кузнецов, решить твой вопрос не имею права. Но кое с кем поговорю. Зайди после праздника.
Антон знал: коль Петька сказал, что учиться больше не будет, а пойдет работать, значит, так и сделает. Его не переубедишь, не переупрямишь. Да и надо ли? До годовщины Великого Октября — меньше недели. Если капитан Гаевский действительно сдержит слово и его, Антона, возьмут на фронт, на одну не ахти какую высокую зарплату матери — она работает уборщицей в госпитале — перебиваться троим окажется мудрено. Прав Петька: надо за станок. Не детскую — рабочую карточку получит, сколько-нисколько деньжат заработает.
Уходя утром на завод, Антон разбудил Петю:
— Сбегай в госпиталь, мать предупреди. А потом сразу в отдел кадров. Буду ждать…
Начальником отдела кадров на заводе состоял отец Мишки Золотарева, закадычного дружка Антона. Иван Нилович встретил их сдержанно, даже, пожалуй, сухо:
— Слушаю.
— Да вот, Иван Нилович, Петька на работу…
— Догадываюсь. А чего же заодно и Генку не прихватили?
Смерил младшего Кузнецова взглядом.
— Тебе сколько? Только честно.
— Пятнадцатый…
— Выходит, честно не умеешь. — Вспылил: — Мазурики! Один, понимаешь, в военкомате пытается всех обвести — год себе прибавил, второй… — Передразнил: — «Пятнадцатый»… — Неожиданно решил: — Пойдешь в ФЗО!
— Я — работать.
— Вот там и научат.
— Там долго.
Золотарев снова вскипел:
— А быстро знаешь кто? Быстро только… — Осекся, вовремя сообразив, что разговаривает-то с пацаном. — Ладно, раз в ФЗО не хочешь… На сверлильный станок согласен?.. Договорились. Братан вот сразу и отведет. В деревообделочный цех, к дядьке Силантию. В вашем доме живет, на первом этаже. Ты не бойся его, это он на вид грозный, а так мужик ничего, мигом, недельки за две, научит тебя делать дырки. Значит, договорились? Ну погуляй по коридору, мы тут, понимаешь, малость посекретничаем.
Когда дверь за Петей закрылась, Золотарев протяжно вздохнул.
— Не первый он. Там, в деревообделочном, еще один такой же, Шакирка. Ну чуть постарше. Двоим-то, глядишь, веселее будет. — И без всякого перехода: — Отпросись вечером у мастера, загляни к моей. Голосит — не уймешь. — Рассердился: — Ну чего уставился, первый раз видишь? Баба она и есть баба, хоть с высшим, хоть с начальным. Одним словом, понимаешь, мать…
— Иван Нилович… — Антон сразу догадался, о чем идет речь: по его следам Мишка Золотарев все эти месяцы аккуратно околачивал порог военкомата. И вот, выходит, добился. — Иван Нилович, а я?
— Куда же вас врозь-то — друзья ведь! Одной, понимаешь, бечевкой связаны. Ну ладно. Иди устраивай своего брательника. Я тут скажу, оформят…
Как выписывал пропуск Петьке, как пришел с ним в цех, Антон помнил смутно.
— Ты, говорю, не того? — глухо, словно из подземелья, донесся простуженный голос старого мастера Силантия. Он приблизил квадратное лицо к Антону, широкими ноздрями, из которых торчали черные волосинки, втянул в себя воздух. — Кажись, нет… Тогда оглох? Что, говорю, буду делать с твоим дитем? На руках держать?
Антон посмотрел на переминающегося с ноги на ногу Петьку, перевел глаза на сверлильный станок, возле которого они стояли, озадаченно вцепился в подбородок. Действительно, ростом его братишка пока не очень удался и до ручки, подающей сверло вниз, ему вряд ли дотянуться. Как же быть?..
Выход нашел сам Петька. В дальнем углу цеха возвышался штабель ящиков под снаряды.
— Дяденька, вон их сколько. Поставлю один — и на него.
— Чего, чего? — просипел Силантий. И вдруг, приподняв короткую верхнюю губу, обнажил желтые зубы, что должно было обозначать улыбку. — Ах ты, ядрена феня! Волоки!
Но Петька на то и был Петькой, чтобы делать все по-своему. Волочь ящик по полу — значит на виду всего цеха сразу же расписаться в своем малосилии. Шалишь, этого от него не дождутся. Он примерился взглядом к штабелю, выбрал ящик, который показался ему покрепче остальных, вскинул на плечо. Было тяжело — доски под ящики просушивать не успевали, — однако тяжести Петя не ощущал. В нос бил ядрено-терпкий запах древесной смолы, в ушах звенел пронзительный посвист циркулярных пил, дробно стучали молотки, степенно ширкали рубанки, кудрявя ленты янтарных стружек. Все это — и распирающий грудь пряный запах сырого дерева, и многоголосый гул — было для Пети ново, незнакомо, словом, то была жизнь, о существовании которой он еще вчера и не подозревал. А теперь вот и сам стал причастен к ней, еще хорошенько не разобравшись чем, она уже нравилась ему, и потому ступал легко, без видимого усилия. Он был счастлив…
Антона возле сверлильного станка уже не оказалось.
— Неча ему тут, — сказал Силантий, — пусть свое дело делает, а мы справимся сами. Нут-ко, давай!
Петя поудобнее приладил ящик, взобрался на него и как раз поравнялся глазами с массивным, покрытым редкими волосинками подбородком Силантия.
— Сойдет, ядрена феня!
У станка на полу возвышались две горки — одна с накладками, другая с петлями. Силантий взял из горок по детали, пояснил, что Петина задача — научиться сверлить в них дырки.
— Гляди, вишь, керном выбиты точки? Перво-наперво, чтоб аккурат в эти точки. А другое дело — сдуру на сверло не налегай, сломаешь. Но и гладить железяки неча — будешь по часу возиться над одной дыркой. Главное что? Чтобы рука чуяла. Гляди…
Положил на стол станка петлю, нажал на рукоятку — из-под сверла сейчас же побежала тоненькая железная завитушка.
— Видел?
— Ага, дяденька. И все?
Силантий рассердился:
— Сперва научись, посля всекай!..
Петю отвлек от работы звонкий гортанный голос:
— Тпр-р, приехали!
Петя обернулся. В двух шагах — парнишка лет четырнадцати-пятнадцати. Черноволосый, черноглазый, скуластый, через прореху на левой штанине просвечивает смуглое тело.
— Салам, работничек!
— Здорово, — неохотно ответил Петя. — Тебе чего?
— Ай слепой, малай[1]? За деталь на рысаке приехал, — доказал паренек на тачку, с шиком цвиркнул через зубы слюной, поинтересовался: — Новенький?
— Ну!
— Из какой цех?
— Не из какого.
Петин собеседник хмыкнул:
— Ищи дураков другой места! Сразу станок, да?
— А чего ж? — Теперь Петя подобрел. — Главное что? Главное, чтобы в руках чутье было.
— Хе, чутье-мытье-питье! Не, руки — не все.
— А что еще?
— Надо, чтобы калган варил. — Паренек постучал себя по лбу согнутыми пальцами. — Тебя как зовут?
— Петька. А тебя?
— Шакирка. Давай, Петька, деталь грузить.
Присев на корточки и касаясь друг друга головами, мальчишки уложили в тачку накладки и петли с просверленными дырками.
— Н-но, поехали!..
Петя проводил Шакира вместе с поскрипывающей тачкой задумчивым взглядом, включил станок.