Объяснение

В пятницу я сижу за своим старым деревянным столом на уроке английского, тревожно теребя в руках дурацкого маленького плюшевого мишку, держащего в лапах сердечко с надписью «ПРОСТИ».

Прошлой ночью я решил, что пришло время встретиться лицом к лицу и на самом деле пойти на занятие сегодня, чтобы увидеть Оливию. Где-то в моем дисфункциональном мозгу я подумал, что было бы неплохо появиться с подарками вместе с моими извинениями, что привело к полуночному забегу в CVS, где я подобрал плюшевого мишку, чтобы попытаться завоевать ее. Размышляя об этом сейчас, это кажется мне довольно глупым.

Плюшевый мишка, Бронкс, серьезно? Насколько ты можешь быть жалким? — ругаю я себя. Ты серьезно думаешь, что маленький мишка покажет ей, что ты сожалеешь?

Чувствуя себя глупым и жалким, я встаю со стула, готовый выбросить этот банальный плюшевый зверек в мусор, как вдруг смех, доносящийся из коридора, останавливает меня. Я поднимаю глаза и вижу Оливию, идущую к классу, оживленно разговаривающую с другой девушкой. Она смотрит в комнату и ловит мой взгляд, ее черты лица сглаживаются. Она останавливается у двери, прощаясь с тем, с кем разговаривала, и на мгновение колеблется, ее глаза неуверенно встречаются с моими.

С плюшевым мишкой в руке, я медленно опускаюсь обратно на свое место, сердце колотится.

Оливия нервно заправляет прядь волос за ухо, делая глубокий вдох, прежде чем осторожно подойти к своему месту. Именно тогда я замечаю, что толстовка, которую я оставил ей после игры, перекинута через ее предплечье, ее противоположная рука тревожно цепляется за ткань, отчего мое сердце падает.

Она собирается вернуть ее, заставляя меня думать, что это означает конец.

— Привет, — говорит она тихо, неуверенно, останавливаясь у края моего стола. — Эм, я подумала, что ты, возможно, захочешь ее обратно. — Она предлагает мне толстовку, отказываясь встретиться со мной взглядом.

Черт, если это хоть немного похоже на то, что чувствуешь при расставании, слава богу, я не встречаюсь.

Я вскакиваю на ноги.

— Нет, оставь ее, — настаиваю я, мой голос звучит более отчаянно, чем я предполагал. — Я все еще хочу, чтобы ты ее оставила.

Она осторожно смотрит на меня сквозь ресницы, ее глаза вопрошают.

— Финч, я... — Я запинаюсь, пытаясь найти правильные слова. — Мне жаль, — говорю я лениво, плечи поникли, но я говорю это искренне. Я выдыхаю, проводя рукой по своим темным волосам. — Я потерял самообладание на днях, и я не хотел срываться на тебе. Я просто...

Я осматриваюсь, замечая, что некоторые из наших одноклассников смотрят на нас.

— Мы можем поговорить после занятия? — умоляю я.

Ее черты лица смягчаются, и она кивает. Сняв рюкзак, она садится, прежде чем вытащить свои учебные материалы и аккуратно сложить мою толстовку, убирая ее в рюкзак для сохранности. Это действие немного успокаивает меня.

Я сажусь, наблюдая за ней, понимая, насколько велика ее власть надо мной. Она не похожа ни на одну другую девушку, с которой я сталкивался раньше. Большинство девушек изо всех сил стараются привлечь мое внимание и конкурировать за него, но она? Она привлекает его, даже не стараясь.

— Что это? — спрашивает она, указывая на мишку, который все еще находится в моих руках.

Черт.

— Это, эм, ничего, — лгу я, качая головой, полностью смущенный. Готовый запихнуть эту штуку в рюкзак, я останавливаюсь, когда замечаю проблеск разочарования в ее глазах. Неохотно, я протягиваю его ей. — На самом деле, это для тебя.

Она берет его, осматривая с любопытством. Ее большие пальцы водят вперед-назад по мягкому меху, когда она читает сообщение, вышитое на плюшевом сердечке. Она одаривает меня настороженной улыбкой.

— Ты подарил мне мишку?

Я стону, откидываясь на своё кресло.

— Да. Я знаю, это жалко.

На ее губах появляется настоящая улыбка.

— Это не так уж жалко.

Я бросаю на нее взгляд.

— Жалко.

— Это мило, — поправляет она меня, как раз когда Профессор Хобб входит и начинает занятие.

После занятия я удивлен, когда Оливия соглашается сесть сзади на мой мотоцикл, и мы едем в близлежащий парк. Когда я паркуюсь, я помогаю ей слезть и забираю ее шлем, пока она встряхивает волосы, пропуская сквозь них пальцы. Моя толстовка, которую она пыталась мне вернуть, украшает ее высокий, стройный стан, так как я настоял, что ей нужен еще один слой поверх ее легкого свитера во время поездки на мотоцикле.

Как только она устраивается, я молча веду ее к пруду, и мы делаем несколько кругов вокруг него, медленно шагая, пока не садимся на одну из скамеек, между нами около трех футов расстояния.

Мы сидим в тишине некоторое время, наблюдая, как вода рябит и утки плещутся. Я украдкой смотрю на Оливию, наблюдая, как она нервно натягивает манжеты толстовки на руки. Напряжение между нами изменилось по пути сюда. Я видел, что ее защита снова сработала после занятия, особенно когда ей пришлось быть физически близко ко мне, ее руки обхватывали мою талию на мотоцикле. И я могу сказать, что ей некомфортно в моей толстовке, поскольку между нами все еще не улажено, но она не снимает ее.

Выдохнув, я наклоняюсь вперед и кладу локти на бедра, пытаясь понять, с чего начать, чтобы не спугнуть ее. Я знаю, что должен рассказать ей, объясниться, что будет само по себе нелегко.

Я никогда никому не рассказывал свою историю, и теперь я собираюсь излить ей душу. Я бы предпочел не говорить ей и держать эту часть себя запертой навсегда, но я знаю, что если я не скажу ей, это всегда будет клином между нами. Я доверяю ей. Но я также не виню ее, если она убежит.

С каждой минутой, которую я тяну, я чувствую, что она отстраняется все больше, как физически, так и эмоционально.

— Финч, — беспомощно выдыхаю я. — Мне жаль. Я был полным придурком с тобой на днях. Я не хотел этого, но я просто взорвался.

— Все в порядке, — говорит она мягко, отказываясь встретиться со мной взглядом.

— Нет, не в порядке, — настаиваю я, поворачивая свое тело к ней. — Я просто... черт. — Я тру глаза ладонями, желудок сжимается. — Я даже не знаю, с чего начать, — признаюсь я, глядя в небо. — Когда я был ребенком, — начинаю я, тяжело сглатывая, — у меня была не лучшая домашняя жизнь. Моя мама наркоманка, и я даже не знаю, кто мой отец. В течение моей жизни я метался между мамой и приемными родителями, потому что она не могла позаботиться обо мне. И когда я был с ней, она сменила кучу парней, которые были не очень хорошими... — Я умолкаю, морщась и глядя на ожоги от сигарет на моих руках.

Я смотрю, чтобы увидеть обеспокоенное выражение Оливии.

— Они причиняли тебе боль?

— Немного, — признаю я, не в силах посмотреть ей в глаза.

— Это от этого у тебя? — спрашивает она тихо, почти боясь спросить.

Инстинктивно и смущенно я скрещиваю свои покрытые шрамами руки на груди.

— Да. Один парень тушил об меня сигареты, если я плохо себя вел.

Глаза Оливии расширяются, она в ужасе.

— Бронкс. — Ее голос полон шока и сочувствия, что вызывает у меня отвращение к себе.

— Это ничего, — говорю я пренебрежительно, желая обойти эту тему, не принимая ее жалости. — Что я хочу тебе объяснить, так это почему я сорвался на днях. В школе я никогда не был самым умным ребенком. Я метался между столькими школами, что никогда не мог угнаться за учебной программой, и не то чтобы у меня была помощь или поддержка дома. Половину времени у меня на самом деле и не было дома. Моя мама тратила все свои деньги на наркотики, поэтому она не могла позволить себе элементарные вещи. Иногда нам приходилось некоторое время жить в заброшенных местах.

Я быстро смотрю на Оливию, все ее внимание сосредоточено на мне, она терпеливо ждет, пока я продолжу.

Внезапно я чувствую нервозность. Никто этого обо мне не знает. Никто не знает о моей маме, жестоком обращении, пренебрежении, всех приемных семьях. Мне стыдно, потому что вот она — идеальная и невинная во всех отношениях, и я чувствую, что оскверняю её всей этой хренью.

— В общем, мои оценки страдали, и дети — даже учителя — всегда высмеивали, насколько я отстаю в обучении. Они намеренно унижали меня и заставляли чувствовать себя глупым. Всегда говорили, что из меня ничего не выйдет, потому что я недостаточно умен, потому что я грубоват. Поэтому, когда я оказался неправ на днях в лаборатории, все эти воспоминания нахлынули, — признаюсь я, стыдясь.

— О, Бронкс. — Оливия деликатно кладет руку мне на руку, глаза широко раскрыты от осознания и вины. — Мне так жаль. Я не знала.

Я качаю головой.

— Откуда тебе было знать?

Она хмурится, плечи опускаются.

— Все равно. Я никогда не хотела, чтобы ты чувствовал себя так. Я думала, что мы просто подшучиваем друг над другом.

— Так и было, — уверяю я ее. — Но потом Квинтон вмешался, и мой телефон начал звонить из-за звонка от мамы. Просто почувствовал, что все навалилось на меня сразу, и какой-то провод в моей голове замкнул, отправив меня в спираль по Плохой Дороге Воспоминаний. — Я качаю головой. — Я потерял самообладание, и я не хотел срываться на тебе. Я знаю, что это не оправдание, но мне жаль.

Она кивает в знак понимания.

— Твоя мама звонила?

Я выдыхаю.

— Да, она звонит мне всю неделю.

— Зачем?

— Не знаю, — признаюсь я. — Я избегаю ее звонков, потому что всякий раз, когда она звонит, это никогда не бывает к добру.

Она сжимает губы, кивая.

— Где твоя мама?

Я пожимаю плечами.

— С очередным парнем.

Ее глаза становятся печальными, обеспокоенными.

— Это тот, который... — Она умолкает, глядя на мою руку.

Я сглатываю, тошнота кружится в моем желудке. О, Финч, если бы ты только знала.

Многие мужчины входили и выходили из моей жизни. Моя мать была настоящей крекнутой каруселью, которую волновало только, есть ли у них наркотики и крыша над головой. К сожалению для меня, ее больше мало что волновало, и парень, который тушил об меня сигареты, не был худшим.

Самым худшим был тот парень по имени Бенни. Он жил в дерьмовом многоквартирном доме, но для моей матери это была роскошь. Только потому, что там была крыша, и у него были наркотики, которыми он был готов поделиться. За определенную цену.

Он постоянно бил ее и замахивался на меня, но опять же, ей было все равно. Бенни был абсолютно безжалостным, и он был причиной, по которой я начал серьезно заниматься футболом.

Бенни и моя мама постоянно ссорились, когда были в запое. Если я возвращался из школы, и они дрались или трахались, я сидел снаружи всю ночь на лестнице, пока не знал, что они отключились и путь свободен. Я усвоил свой урок слишком много раз.

Постоянно сидя снаружи, я сталкивался со многими соседями, которые, казалось, были такими же мерзкими, как Бенни, но была одна девушка, которая не была похожа на остальных подозрительных жильцов. Она на самом деле спасла мне жизнь. Она была ангелом во плоти, и я не мог отблагодарить ее за доброту, которую она мне оказала.

Ее звали Лекси. Она была всего на несколько лет старше меня в то время и жила со своей мамой на этаж выше Бенни. Мы подружились, и она приносила мне еду, когда могла, потому что я видел, что ей меня жаль.

Всякий раз, когда Бенни сильно меня избивал, она помогала мне привести себя в порядок. Ее мама была медсестрой, и у них всегда были аптечные принадлежности в квартире, которые Лекси тайком приносила мне, и она залечивала мои раны. Но однажды стало так плохо, что Лекси пришлось позвать маму на помощь.

Мы никогда раньше не привлекали маму Лекси, потому что, как бы я ни презирал свою мать, я не хотел попасть в приемную семью. К счастью, мама Лекси была матерью-одиночкой и так много работала, что мало знала обо мне или моей домашней жизни. Но когда Бенни действительно хорошо избил меня в ту ночь, это было невозможно скрыть.

Бенни вышел из-под контроля и ударил меня о стену так сильно, что я удивлен, что он не повредил гипсокартон. Мы боролись некоторое время, прежде чем мне удалось убежать. Я рванул к входной двери и побежал вниз по лестнице, но Бенни догнал меня и толкнул вниз по бетонным ступеням.

Лекси нашла меня в небольшой луже моей собственной крови спустя некоторое время, я хрипел и изо всех сил пытался подняться. Было так плохо, что она позвонила своей маме, которая отвезла меня в больницу. У меня была рассечена голова, мне наложили швы, и я сломал несколько ребер. В этот момент Лекси больше не могла меня прикрывать, и ее мама позвонила в службу защиты детей. Мне не разрешили жить с моей матерью после этого, да я и не хотел.

Меня забрали в систему, и у меня больше не было шанса снова увидеть Лекси.

Я качаю головой.

— Нет, с этим я никогда не встречался. Они никогда не задерживаются надолго, всего на несколько месяцев.

Оливия кивает.

— И ты никогда не встречал своего отца?

Я чувствую, как мои внутренности неприятно сжимаются, зная, что я только что открыл целый ящик Пандоры, в который она может сунуть нос. Хотя я, возможно, не рад тому, что она вскрыла меня и прорвалась внутрь, есть странное чувство облегчения от того, что я наконец-то поделился этой частью своей жизни с кем-то. Однако это не значит, что делиться этим стало менее ужасно или легко.

— Нет. Моя мама даже не знает, кто он. Она была слишком пьяна или под кайфом, чтобы вспомнить.

Она хмурится и смотрит на меня с любопытством.

— Это имеет какое-то отношение к твоей татуировке? «Unknown»?

Она обратила внимание на мою татуировку?

Никто никогда не спрашивал меня о ней и не пытался связать это воедино. Все, что я обычно слышу, это комментарии вроде «Крутая татуха, бро».

— Может быть. Тебе нравятся татуировки? — спрашиваю я с ухмылкой, отчаянно желая разрядить обстановку и сменить тему.

Она моргает один раз, обрабатывая мою смену настроения, прежде чем покраснеть. Она слабо пожимает плечом, притворяясь равнодушной.

— Они нормальные.

Я смеюсь, но затем становлюсь серьезным.

— Итак, у нас все хорошо?

Я смотрю, как ее тело физически расслабляется, и она одаривает меня закрытой улыбкой.

— Да, у нас все хорошо.

Я выдыхаю с облегчением.

— Значит, медведь сработал? — дразню я, мои губы растягиваются в усмешку.

Она смеется, качая головой.

— Это помогло. Но я думаю, чтобы полностью подстраховаться, тебе следует добавить немного мороженого, — говорит она, ее глаза сверкают.

— Ты же знаешь, что я играю в футбол, да? Видишь, Финч, тебе следовало принять мое предложение научить тебя футболу. В футболе нет подстраховки, милая.

Она закатывает глаза, игриво ударяя меня по руке.

— Ладно, — говорит она, вставая и скрещивая руки на груди. Она начинает уходить. — Я думаю, ты больше не будешь прощен. — Она бросает на меня взгляд через плечо, все еще удаляясь от меня.

Я одариваю ее острой ухмылкой, встаю и бросаюсь за ней. Она издает визг, переходя на полноценный бег к мотоциклу. Как только она добирается до байка, я ловлю ее, обнимая за талию сзади.

— Если мы поедем в то старомодное кафе-мороженое по дороге, я прощен? — иду я на компромисс, кладя подбородок ей на плечо, мои губы опасно близко к ее уху.

Ее тело напрягается на мгновение, прежде чем в очередной раз расслабиться.

— Только если ты купишь мне двойной рожок клубничного мороженого.

Я издаю драматический вздох, хватаю ее за бедра и разворачиваю лицом к себе.

— Ты жестко торгуешься. — Я тянусь за ней и хватаю шлем, надевая его на ее голову и застегивая ремешок под подбородком. — Но поскольку я действительно сожалею, я даже добавлю немного посыпки и вишенку сверху.

Она морщит нос.

— Посыпки?

Я смеюсь.

— Что, тебе не нравится посыпка? — спрашиваю я, веселясь, помогая ей сесть сзади на мотоцикл.

Она качает головой, на ее лице слегка брезгливое выражение.

— Хорошо, Финч, без посыпки.

Я улыбаюсь, сажусь на мотоцикл и надеваю свой шлем. Как только я готов, я завожу двигатель, беру Оливию за руки и закрепляю их вокруг моей талии, прежде чем мы трогаемся по дороге, чувствуя себя счастливым и довольным.