Вода каскадом стекала по стене, опадая в небольшой пруд, заполненный кои. В темно-зеленой воде чешуя карпов сияла в солнечном свете яркими оранжевыми и синими звездочками. Дантавакра и его спутница, прелестная кузина, с которой он познакомился в таверне, – или, как она предпочитала, чтобы ее называли, госпожа Милани, – прошли вброд по воде и прикоснулись к стене, позволяя прохладной воде струиться по их пальцам и не обращая внимания на усыпанное монетами дно пруда. Милани чуть сдвинула руку и ласково коснулась рукой Дантавакры – жест был так романтичен! – а у их ног целый батальон карпов отплясывал веселую джигу. Дантавакре оставалось только надеяться, что Милани так же, как и он, наслаждается тем, как рыба умело отшелушивает влажными губами омертвевшую кожу на ступнях.
Позже, дождавшись, когда у них высохнут ноги, они принялись бродить по парку, болтая о погоде и последнем скандале, разразившемся в высшем свете. Заключался он, разумеется, в том, что Дантавакра спас наследного царевича от смерти. Конечно, были и те, что осудили Дантавакру за то, что он использовал клинок против члена царской семьи, но Милани посоветовала ему не обращать внимания на шум. В конце концов, их зависть будет разоряться все громче и громче, пока не начнет кричать попугаем, потерявшим нить разговора. И Дантавакра был с ней полностью согласен.
Он не мог отделаться от мысли, что его дорогая старушка-мать всем сердцем бы одобрила, выбери он своей дамой сердца Милани. Возможно, потому, что Милани сама подбросила ему эту идею, беззастенчиво намекая на это. Или, возможно, это было потому, что Милани, как и его мать, вечно таскала с собой бесконечный запас закусок, которые сыпались в живот Дантавакры под безустанное: «Ешь больше, ты такой худой!» Как бы то ни было, он был рад, что кузен Милани познакомил их, несмотря на то что сам вышеупомянутый кузен был против. Особенно Дантавакре нравилось, что Милани, прикрываясь своим положением, одновременно могла вести себя совершенно беззастенчиво. И теперь, разглядывая ее при свете солнца, он убедился, что его новая знакомая весьма молода, довольно остроглаза и обильна именно в тех местах, которые ему нравились. В юбке, отделанной золотым кружевом, и надетом поверх блузки синем жилете девица казалась настоящей модницей, а вуаль от солнца, свисающая со шляпки, не оставляла сомнений в том, что у себя на родине Милани привыкла, что люди пораженно расступаются пред нею.
Стоило им приблизиться к новому пруду, и рассевшаяся на стеклянной глади стая уток дружно закрякала, словно соглашаясь с этой оценкой.
– Смотри, утки! – воскликнул Дантавакра. – Говорят, это хорошее предзнаменование. – О, – юноша увидел взъерошенного птенца, лежащего на обочине тропинки, – этот бедолага, похоже, заблудился.
Не раздумывая ни секунды, он наклонился, чтобы поднять утку, но, к его удивлению, птица рьяно замахала крыльями, забрызгав грязью брюки. Милани нахмурилась, в смятении глянув на его промокший наряд.
– Что ж, это, видимо, награда за то, что я пытался изобразить героя, – с кривой улыбкой обронил Дантавакра, а затем кивнул на птицу. – И это живое доказательство того, что можно выглядеть очаровательно и раздражать одновременно.
– И действительно, – равнодушно откликнулась Милани. – Возможно, в следующий раз нам следует предоставить уток самим себе.
– Хорошо подмечено, моя госпожа.
И с этими словами они, в забрызганных грязью одеждах, продолжили романтическую прогулку по парку. Милани держалась за его руку с упорством жительницы Востока, не столько из собственнических побуждений, сколько показывая свою власть над Дантавакрой всем дамам, что любовались им. Отчасти движимый опасениями, что из-за этого его значимость в глазах дам упадет, Дантавакра направился с Милани на укрытую гигантской живой изгородью скамейку. Прошептав про себя слова благодарности садовникам, позаботившимся о месте для уединения сведенных пороком любовников, юноша огляделся по сторонам, чтобы проверить, что рядом нет никакой дамы, с которой он мог бы встречаться здесь прежде и которая возжелала бы вспомнить о давешних поцелуях, и, убедившись, что таковых нет, с облегчением вздохнул. Но прежде чем он смог продолжить разговор об утках, ладонь госпожи Милани легла прямо ему на промежность.
Широко распахнув глаза, он повернулся к ней, но затем, почувствовав возникшее внутри давление, зажмурился. Дантавакра всегда был очень осторожен. А потому с ее разрешения он позаимствовал вуаль своей дамы и ловко положил ее себе на колени, дабы эта льняная матхурская стена прикрыла его башню от посторонних глаз.
– Нас могут заметить, – прошептал он.
– Но разве опасность этого не делает все еще более захватывающим?
– Ты такая… необыкновенная.
И вот, когда госпожа Милани грациозными прикосновениями уже приступила к ублажению Дантавакры, по парку пролетел зимний ветерок, донесший через стену аромат специй с рынка – и вместе с нею вонь от разложения, идущую изнутри стены. Дантавакра поморщился, обнаружив источник гнилостного запаха, наполовину смягченного солнечным покровом. С того места, где он сидел, за изгородью и высоко над воротами была хорошо видна насаженная на железный штырь голова. Или, вернее, то, что от нее осталось. Вороны уже выклевали глаза, оставив две темные дыры, – и теперь казалось, что казненный бесконечно удивлен, что, в свою очередь, дополнялось широко распахнутым ртом, словно несчастный хотел выразить возмущение столь явным развратом, творящимся в саду. Дантавакра вздрогнул, сообразив, что голова не обуглена, а значит, и тело не сожгли. Худшая участь, которая возможна. Такого он не желал никому – ни Кришне, ни Рукмини, ни даже своей старой кормилице, которая, купая его в нежном младенчестве, самым неприличным образом засовывала его голову себе между ног.
К сожалению, Дантавакра узнал эту безглазую голову. Раньше она принадлежала старому ачарье, который – и это слышали все – проповедовал на площади, призывая проклятия на голову Нарага Джестала, Верховного жреца Унни Этрал, и требовал продолжить поклонение Семи Богам, прекратив поклоняться этральским Богам Жизни и Смерти. Естественно, правосудие свершилось быстро. Так что все было в порядке. Но, может, стоило отвести всем этим насаженным на колья головам какое-нибудь особое место? Пусть Дантавакра никогда бы и не признался в подобных чувствах публично, но друзьям он порой говорил, что этими гниющими головами портится вся городская эстетика а ухаживание за дамами и вовсе становится деянием прискорбным.
В то же время он вдруг почувствовал укол сочувствия к остальным ачарьям, которые, должно быть, теперь живут в постоянном страхе перед мечом. В отличие от других царств, в которых обычно жил всего один назначенный Меру ачарья, в Империи их было четырнадцать, и каждый занимался своим делом. И после того как одного обезглавили, большинство ачарьев сбежали с корабля, скрываясь от Унни Этрал, хотя сам Дантавакра и не особо разбирался, в чем разница между новыми богами и Семерыми. Он жалел этих беглецов за то, что у них не было мужества отстоять свои верования. Это просто позор, что намины так устроены. Кшарьи совсем другие. Текущая в них кровь воина…
Милани начала неистово двигать руками, и Дантавакра вздохнул, возвращаясь к реальности. Настроение поднялось – вместе с брюками, – и в этот момент на него упала черная тень. Над парочкой навис мужчина с узкими, как тростник, руками, одетый в просторный этральский наряд:
– Могу я присесть рядом?
Возможно, существуют те, кто оставался бы спокоен, когда твоя подружка играет с флейтой у тебя в штанах и тут к тебе подходит жрец смертельного культа. Эти отважные герои могли бы, сохраняя спокойное выражение лица, сказать жрецу, чтоб убирался восвояси. Дантавакра к таким не относился. Он почувствовал, как по его ноге взбирается ледяная змея, и попытался ее стряхнуть, но когда ты сидишь в расшнурованных штанах в общественном парке – сделать это довольно сложно.
– Конечно, ваша милость, – сказал он, чувствуя, как Милани продолжает двигать рукой. Она что, сумасшедшая?! А, погоди, она просто ничего не знает об этралах. Она же издалека! Он попытался сжать бедра, чтобы побудить ее остановиться, но это лишь сильнее ее раззадорило. – Я… Я просто сидел, любовался садами, – запинаясь, пробормотал он.
Ачарак кивнул, присаживаясь рядом, и Дантавакра с трудом сдержал рвотный позыв – от этрала ощутимо веяло какими-то фекалиями.
– Голова нечестивца действительно придает саду определенное очарование, вы согласны, господин?
Ага, как толпа рештов придает определенный шарм храмовой процессии.
– Совершенно верно, ваша милость, – с трудом подавил стон он.
– Гротескность его греха столь прекрасно сочетается с красотой цветов, которые постоянно напоминают нам о двух дорогах, лежащих перед каждым человеком. То, куда в конце пути направится его душа, зависит от выбранного им пути. Распуститься розой или стать кормом для воронья, выбор лежит внутри самого человека.– Он оживленно повернулся к Дантавакре.– Знаете ли вы о Сансаре, господин? – Он не спеша принялся раскладывать складки мантии по скамье.
Это ведь хороший знак, да? Этралы обычно не рассуждают о теологии с людьми, чьи головы они намерены выставить как украшение для ворот.
Дантавакра кивнул:
– Это бесконечный цикл перерождений.
Жрец улыбнулся:
– Не бесконечный, добрый господин. Возможно, псу и суждено гоняться за своим хвостом, но дисциплиной и прилежанием его можно научить гоняться за палкой. Так и с душами. Цель каждой жизни – вырваться из этого цикла. И чтобы разорвать этот порочный круг, нужно высвободить спящие чакры в теле. Намины, будучи Первенцами Ямы, благословлены древней силой, живущей в их крови, на то, чтобы сбросить эти цепи со своих Чакр посредством…
– Суровых аскез! Йоги. Покаяния. И медитации,– взволнованно ответила Милани, обводя большим пальцем его достоинство. Гарем Ямы! Замолчи, женщина! Нет. Точнее, прекрати водить руками, женщина!
Ачарак кивнул.
– В спокойствии и глубинах медитации наше я раскрывает себя. Священные Писания, VIII. В жилах всех кшарьев, таких как вы, господин, течет кровь, которая дарует тебе силу достичь нирваны через смерть на поле боя. Но осмелюсь сказать, что лучшим воинам по жестокой иронии судьбы отказано в этом – и лишь из-за их мастерства. Они умирают непобежденными, дряхлыми стариками, обсыкающими постель, и получается, что их самое большое поле битвы лежит в уборной. Боюсь признаться, но та же участь постигнет и наминов, выбравших семейную жизнь. Их аскетизм заключается в том, чтобы собрать средства на хорошее приданое для своей дочери или выбрать церемонию жертвоприношения, дабы рассеять плохую ауру, возникшую вокруг их клиентов. Что же делать этим добрым людям? Как им вырваться на свободу? Разве они не заслуживают освобождения от Сансары, в которой им несправедливо отказывают?
Дантавакра пожал плечами, скорчив лицо, достойное человека, страдающего от запора. Он уже находился в высшей точке.
– Может, им стоит дождаться выигрыша в космической лотерее, где они смогут возродиться жрецом-намином или воином-кшарьем?
– Карма, господин. Йога кармы. Бескорыстное действие – единственный ключ к освобождению от рабства желания. – Он звучно растянул последнее слово. – Когда добро, которое ты оставляешь после себя, намного перевешивает грехи, чаша весов жизни наклоняется, и ты поднимаешься по ней, дабы отобедать в пиршественных залах Ямалока, Обители Ямы.
Дантавакра был человеком, которого мир вполне мог бы назвать оптимистом. Но даже у дураков-оптимистов есть свои пределы. Бедный рыцарь оказался в весьма невыгодном положении. Сейчас его можно было простить за то, что он был убежден, что, даже по самым скромным подсчетам, на несколько тысяч лет не освободится ни от каких Сансар. Не то чтобы он этого хотел, но он слишком любил земную жизнь, чтобы стать скромным гостем на небесах.
– Боюсь, что этот корабль отплыл без меня, ваша милость.
– Разумеется, есть и другой способ. – Ачарак повернулся к нему. Голубые глаза казались острыми льдинками на морщинистом лице. – Мученичество.
Дантавакра проглотил комок, застрявший в горле, и был удивлен, что ему удалось не закашляться.
– Вы говорите об этом жертвоприношении? – Милани неловко указала на гниющую голову перед ними. Дантавакра застонал. Она что, не знает, что жрецу этралов не задают дополнительных вопросов.
– Нет. Их род ждут лишь зима, лед и отчаяние. Коварство вероломных уничтожит их. Священное Писание, VII.9. Души святотатцев, которым отказано в сожжении, кремации, обречены жить у самого края земли, будучи скованными древними ужасами.
Похолодев от страха, Милани сжала член Дантавакры изо всех сил. Святые небеса. Почему он так напрягся?!
– К сожалению, богохульство – не единственный путь, по которому души идут к краю земли. – Он многозначительно глянул на колени Дантавакры, покрытые вуалью от солнца, – сейчас уже последний безумец не мог усомниться, что скрыто под нею. Милани, как раз подведя Дантавакру к высвобождению, отдернула руку и спрятала влажные ладони в складках своего одеяния, заерзав ногами, как человек, которого застали за чем-то неблаговидным.
– Я… я могу все объяснить, – начал было Дантавакра, чувствуя, как в душе у него разочарование из-за того, что ему отказали в погружении на вершину удовольствия, соревнуется со страхом обезглавливания.
Ачарак вскинул руку:
– Тут нечего объяснять. Любовь юнцов подобна качелям. Кто-то взлетает, кто-то падает в бездну. – Он доброжелательно улыбнулся. – Скажите мне, господин, вы горячо верны Семерым в их истинной форме?
Он понятия не имел, что означает истинная форма.
– Да, ваша милость.
– Я очень на это надеюсь. Моя встреча с вами не была случайной. Император приказал вам прибыть в тронный зал. Вы должны быть там до наступления часа соловья.
Император? Хочет его видеть? Почему? Неужели камергер нажаловался?
О, я погиб!
– Я совершил что-то нехорошее?
Возможные ответы на этот вопрос могли бы заполнить целую книгу.
– Нет.
– Тогда что меня ждет?
– Это зависит от обстоятельств.
– Каких?
– Как высоко вы взлетите?
Дантавакра растерянно заморгал, но этрал уже указал на ворота.
– Вы же не хотите заставлять императора ждать, господин.
– Да, да, конечно, ваша милость. – Он повернулся к Милани: – Пойдемте, госпожа моя, час уже поздний. По дороге я провожу вас домой.
Но стоило им встать, и Ачарак прочистил горло.
– Не нужно беспокоиться, господин, – поднялся он на ноги, и Дантавакра почувствовал неприятный укол страха внизу живота. – Вам следует поторопиться. В конце концов, время дорого. Я буду счастлив занять ваше место и сопроводить госпожу, если она согласится. – Он улыбнулся – так мог бы улыбаться добренький дедуля, владеющий какими-то секретиками. – Полагаю, она недавно прибыла в город, и я был бы счастлив показать ей прелести, которые он может предложить. Вы направлялись на зимнюю ярмарку, верно?
– Это будет для меня честью, ачарья, – откликнулась Милани, прежде чем Дантавакра успел возразить.
Не ачарья. Он не священник намина.
Но девушка уже прошептала спутнику:
– Император хочет встретиться с моим отважным героем лицом к лицу. Возможно, я окажусь твоим талисманом на удачу. Поспеши почтить императора своим присутствием. Со мной все будет в порядке. И возможно, после этого мы сможем закончить начатое мною, – шепнула она, поведав ему, что запланировала дальше.
– Но ты не…
– Я разберусь со жрецом, – оборвала она его. – Стоит женщине расцвести, и она знает, как управляться со стариками. Ничего такого, с чем я не могла бы справиться. Увидимся завтра.
С ней все будет в порядке. Это всего лишь прогулка, решительно думал он, чувствуя, как рушится его уверенность. Яма, мой старый приятель, пожалуйста, сделай так, чтоб с ней все было в порядке. Он яростно покачал головой, призывая себе на помощь кавалерию оптимизма. Конечно, с ней все будет в порядке. Ачарак просто хочет прочитать Милани проповедь об этике. В конце концов, он дал ему слово, что вернет ее домой в целости и сохранности. Может, стоит сообщить ее кузену, где она? Нет, нет. Это просто добавит острого соуса к карри. Он даже не был уверен, рассказала ли Милани Мэйру о своем свидании с Дантавакрой. Судя по тому, как Мэйр разговаривал с самим Дантавакрой, – вряд ли.
Все будет хорошо, в сотый раз сказал он себе. Наступит утро, и он воссоединится с Милани, и они смогут посмеяться над Ачараком, и девица завершит начатую работу. Они еще будут смеяться над произошедшим, и эта история станет одной из тех, которую так приятно вспомнить в таверне.
Если, конечно, император не потребует, чтобы его кастрировали. Эта мысль мигом прогнала всяческое беспокойство о Милани и заставила его вспомнить, что стоит побыстрее перебирать ногами. Пробираясь под забитыми людьми арками, ведущими на рынок специй, он едва удостоил взглядом кукол Льва, Оленя и Орла, пляшущих на столь любимой им кукольной сцене. Он был настолько погружен в свои мысли, что, когда перед ним возник огромный паланкин, он рассеянно поднырнул под него, чуть не опрокинув одного из носильщиков и заставив всю конструкцию закачаться.
И в таком забытьи этот охотник за юбками из Раджгриха неторопливо вошел в императорский дворец. Некоторое время он петлял по лабиринту огромных колонн из белого мрамора, возносившихся ввысь к изображениям левиафанов, нарисованных на сводчатом потолке. Солнечный свет лился через узкие, испещрившие стены окна, у которых стояли, похватав длинные копья, стражи из Багряной гвардии – те, кто не занят встречей просителей. Ранее он, часто жульничая, играл с ними на палубах в гавани. Если он по какой-то причине проиграет в этом году Императорское состязание, то с его связями все равно сможет через несколько лет вступить в ряды Багряной гвардии? А что, если эти же солдаты уже сегодня вечером потащат его за ноги в темницу?
От одной этой мысли шаги Дантавакры замедлились, и торговец – драхма, шедший сзади, наступил ему на пятку. Юноша обернулся, но его уже перехватил царский паж.
– Господин Дантавакра из Чеди? – спросил паж.
– Не притворяйся, что ты меня не знаешь, придурок. В чем дело?
Паж нахмурился:
– Я должен сопроводить вас в тронный зал.
У широких каменных ступеней столпилось множество людей, терпеливо ждущих, когда их пустят на аудиенцию к их императору. Еще один бойкий паж раздавал указания:
– Дамы и господа, вам приказано преклонить колени при приближении Императора Царей, Его Императорского Высочества… – Он все еще бубнил титулы, а Дантавакра уже принялся оглядываться по сторонам. Сегодня здесь собралась уйма людей, ждущих, когда можно будет получить правосудие императора.
Но, видимо, Правосудию придется подождать, ибо людской поток расступился, пропуская ведущего его пажа. Почувствовавший себя безумно важным, Дантавакра расплылся в улыбке. Паж, должно быть, заметил это, потому что демонстративно посмотрел на стену позади Дантавакры, затем на него самого, а затем снова на стену и закончил это представление притворным хихиканьем. Дантавакра, нахмурившись, повернулся и увидел гобелен с изображением Бога Тьмы и Смерти – Ямы, стоящего с протянутыми руками. Его доброй сестры Ксат, Богини Света и Жизни, нигде не было видно.
Проклятье.
Бог на гобелене походил на каменную скульптуру Ямы, расположенную на окраине столицы. Та же поза, те же жесты. Ладони Ямы были обращены к небу, но наклонены к земле, так что каждый из его детей, ставших еретиками, мог скатиться по ним и упасть в зияющую огненную яму. Зимой этот образ привлекал множество радостных зрителей, но Дантавакре сейчас было не до веселья. Неужели его ждало именно это?
Пройдя мимо свечников, он остановился в коридоре, который вел к богато украшенному тронному залу. Паж коротко приказал ему подождать. Дантавакра, сцепив руки за спиной, принялся качаться с носка на пятку, чувствуя, что ему становится все неуютнее. Заглянув в щель в двери, он увидел, что канделябры внутри не зажжены и единственным источником света служат факелы да заходящее солнце.
Со своего места Дантавакра мог разглядеть две фигуры, расположившиеся в дальнем конце комнаты. Ссутулившийся на троне император выглядел так, словно он каждый день стареет на десять лет, – и лишь руки говорили о том, что он еще не стар. В мерцающих огнях факелов видимые даже с такого расстояния шрамы на обнаженной коже казались татуировками. А еще какая-то фигура замерла в тени. И дискуссия между всеми тремя людьми была весьма жаркой – настолько, что даже Дантавакра понимал, что ему не следует вмешиваться. И все же ему это предстояло.
– Мой повелитель, – пискнул человек в тени, – рассматривайте жертвоприношение не как уменьшение количества душ, а как ободрение обществ. Ученые, военнопленные, преступники – все они отдают нам свои жизни, чтобы прокормить нас. Разве их пролитая кровь, напитавшая почву, не сделала ее столь плодородной, что наши солдаты теперь могут прокормиться даже зимой?
– Как ты думаешь, почему я ничего не сказал, когда ты заживо похоронил их незамужних дочерей у подножия Вирангавата? Но я не собираюсь выносить приговор своим же.
– Разве это не помогло завершить арену твоих желаний, мой император?
– Я все сказал, Джестал.
Бывают моменты, когда радуешься исключительно тому, что не выпил слишком много воды перед серьезной встречей, и это был один из таких случаев. Войди Дантавакра в тронный зал с мокрыми штанами, и его точно не ждало бы ничего хорошего. Но почему здесь был Джестал? И что имел в виду Джарасандх, говоря жертвовать своими же? Он что, собирался принести в жертву Дантавакру? О боги, нет! Юноша уже и сам не верил, что еще недавно фантазировал о том, что однажды станет паладином, – ведь теперь его должны были похоронить под ареной его грез прямо вместе с этими девами. И этот идиот Шишупал покинул столицу, когда его брата ждало такое несчастье! Это он был паршивой овцой в семье, а не Дантавакра. Проклятье! Проклятье!
– …Ваша светлость, господин Дантавакра из Чеди. – Эхо разнесло по залу голос пажа, и Дантавакра засунул палец под жесткий воротник, пытаясь пропустить внутрь хотя бы немного воздуха, – впрочем, безуспешно.
Позолоченные двери распахнулись, и щель света посередине пугающе расширилась. Дантавакра расправил плечи, приняв вид, как он надеялся, человека, который не совершал никакого преступления. Он уже даже изобразил свою лучшую улыбку, словно позировал художнику, но потом осознал, сколь грубо это нарушало этикет, и, заменив выражение на лице на «я так устал после долгого дня праведной жизни», нахмурился и шагнул внутрь залы.
Конечно, он не в первый раз попал в тронный зал. Он прекрасно помнил, как был взволнован, когда отец привез его сюда из Чеди, дабы оставить Шишупала при дворе, и как он был впечатлен, когда Шишупал, уже ставший Когтем Имперской армии, представил его императору, и как ужасно скучал, присутствуя в качестве оруженосца паладина во время суда по поводу какого-то имущественного спора.
Дантавакра опустился на колено и лишь затем понял, что сделал это по крайней мере в пятнадцати шагах от положенного места. Царский паж, несомненно, уже живот надорвал от смеха. Я убью его.
Дантавакра неловко поднял голову – и понял, что его худшие опасения подтвердились. В тронном зале действительно находился Джестал. Снисходительная гримаса была скрыта под маской спокойствия, и лишь по глазам можно было оценить его настроение. Но если юноша окаменел при виде Верховного Жреца, то при виде Димвака, главнокомандующего всеми ракхджаями и своего наставника по Имперскому состязанию, он просто впал в ступор. Его что, вызвали к императору за то, что он пропускал утренние тренировки? О, Семь кругов Преисподней! То, что Дантавакру ждала казнь, было плохо само по себе, но то, что она должна была произойти перед тем, кто в него верил, было намного хуже. Оскорбление легче перенести перед незнакомцами, а не перед друзьями.
– Ваша светлость, – Джестал повернулся к императору, словно еще надеясь его переубедить, – еще есть время, чтобы…
Но император перебил его:
– Данта, теперь ты ракхджай. Ты должен охранять Сахама Дева.
Неплохо играя в кости, Дантавакра умел встречать все вызовы судьбы со спокойным безразличием, как царевна на сваямваре. Но от сказанных Джарасандхом слов ноги его свела судорога, а мышцы лица задергались так, что обзавидовался бы любой шут. И он уставился на императора взглядом человека, который не может поверить своим ушам.
– Ваша светлость? – Дантавакра был сбит с толку, как собака, которую поманили палкой, но так ее и не кинули. – Чтобы стать ракхджаем, нужно быть паладином, – мягко поведал он императору, так, словно сообщал ему великую тайну.
Император не ответил ему, явно позволяя времени работать на него. Время исправно выполнило свой долг – и вскоре глаза Дантавакры расширились от удивления:
– Я… я теперь паладин?
– Похоже на то, – проворчал Димвак. – Итак, господин, что вы скажете императору? – Он подтолкнул Дантавакру в спину, как мать подталкивает дитя, намекая поблагодарить гостей, принесших игрушки.
Звук, вырвавшийся из горла Дантавакры, казалось, исходил от самых его подошв. Это был не вздох, скорее это походило на стон. Так мог застонать какой-нибудь амбициозный решт, оказавшийся на погребальном костре.
Но это был всего лишь звук, который нашел выход наружу. Слов не было. Дантавакра не сказал ничего. Он просто не мог ничего сказать. Любой склонный к поспешным выводам хроникер сейчас бы разом заявил, что для второго сына вассального правителя, для того, кто был настоящим позором для своей семьи, для того, кто ни разу даже не участвовал в настоящей битве, произошедшее было настоящим триумфом. «Везунчик!» – сказал бы летописец, возя пером по пергаменту в своем темном жилище. И разумеется, по большей части он был прав. Но не в том случае, когда все описанное касалось Дантавакры из Чеди.
Проблема заключалась вот в чем. Несчастный малыш получил, поэтически выражаясь, камешек в миске с рисом, девчонку-рештку в чреде поклонниц, грязный волосок в чаше духовного чая.
Где. Долбаное. Празднество?!
Где фейерверк? Приветствия зрителей? Зависть друзей? Вожделение любовниц? Он был удостоен чести, которую не заслужил даже величайший воин всего царства, Арджун. Этого не добился ни его родной брат, ни этот выскочка Карна, никто из его поколения. В одно мгновение он стал величайшим воином всего мира – и не почувствовал себя им. Способности мгновенно забыть, что он только что был на волосок от гибели, могли бы позавидовать философы-стоики.
– Э-э-э… – заикаясь, пробормотал он.
Были ли правы философы Меру? Неужели достичь желаемого – действительно хуже того, чтоб его не достичь? Неужели лишь страдание придает победе ценность? Он не сомневался, что заслужил эту награду. Кто, как не он? Но у него был вид человека, страдающего запором, вид человека, который взбирался на башню, чтобы спасти обезумевшую от тоски царевну, – и застал ее бездельничающей в саду. Дантавакра был полностью готов к обретению славы без тяжкого труда, но награда без ее предвкушения оказалась в лучшем случае скучной.
– Господин! – Казалось, Димвак выплюнул это обращение. – Известно ли вам, какая это честь для мальчишки ваших лет? И все, что вы можете сказать, – «э-э-э»?
Самолюбие Дантавакры было столь же хрупко, как фарфоровый сервиз его матери, и ему безумно хотелось уточнить, что означало «мальчишка ваших лет», но спросить ему возможности не дали. Прервать Димвака на середине его монолога было невозможно, как, впрочем, и любого тренера-убийцу. Сейчас он красноречиво вещал о дерзости Дантавакры и полном пренебрежении правилами. Дантавакра заподозрил, что Димвак сейчас малость отклонился от темы.
– Сиськи Ямы! – пробормотал Дантавакра себе под нос после очередного замечания Димвака по поводу его беспробудного пьянства и замер от страха, что его высказывание каким-то образом будет услышано на троне. – Я… я польщен сверх всякой меры, ваша светлость, – быстро заговорил он, изо всех сил пытаясь заглушить им же и сказанное.
– Дайте ему время все осознать, господин Димвак, – обронил Джестал. – Встань, господин Дантавакра. Господин Димвак, будьте так любезны, пожалуйста.
Димвак, держа под мышкой какую-то свернутую в рулон одежду, спустился с подмоста – и Дантавакра напрягся, не зная, чего ожидать. Он почти был уверен, что через несколько ударов сердца получит пощечину.
– Господин Дантавакра из Чеди, – нараспев произнес Димвак, и его голос разнесся по залу, – вы проявили великую доблесть и мастерство на службе Империи.
Я?
– Вы…– Димвак на мгновение заколебался, но все же продолжил: – Храбро сражались и защищали честь кшарьев в мирное время.– Дантавакра не преминул заметить, что формулировка «храбро сражались в битве» была соответствующим образом скорректирована.– Для меня большая честь даровать вам звание паладина под эгидой Семерых.– И добавил шепотом: – Я просто горжусь, каким способом ты спас наследного царевича, ты, везучий ублюдок. – И вслед за этим Димвак вызвал ачарью Оранжевого Ордена, поспешно заверившего всех, что он готов провести Вачан.
О!.. Вот оно что? Димвак обнажил меч, и Дантавакра тяжело сглотнул: металл зазвенел, покидая ножны. Он был выкован из настоящей ассирийской нерушимой стали, закаленной в легендарных схватках на ледяных вершинах Май Лайя. Главнокомандующий ракхджаями провел клинком по большому пальцу левой руки и, прошептав молитву, коснулся кровоточащей ранкой между глаз Дантавакры, рисуя у него на лбу тилак.
– Во имя Ямы, – торжественно произнес Джестал, – который есть слава и закон, и во имя Ксат, которая есть справедливость и жизнь, освобождаешь ли ты себя от тщетных соблазнов случайных желаний и отдаешь ли Империи свою душу во имя самопожертвования?
Как часто в детстве Дантавакра повторял строки этого Вачана перед зеркалом? Так почему сейчас, когда его призывали выкрикнуть эти слова, голос его дрогнул? Его взгляд упал на удаляющуюся фигуру пажа. Ну что, теперь-то он запомнит его имя? Как высоко вы взлетите? Ачарак был прав. Такова была его судьба. Как высоко он взлетит? К самому кровавому солнцу! И, черпая силу в этой мысли, он выкрикнул клятву паладина, что была старше десяти веков:
– О святая Ксат и праведный Яма, услышьте мои слова, сказанные при свидетелях, и запомните мою клятву. – Слова прозвучали горячо и искренне. – Ныне я клянусь в верности Империи, клянусь быть светом, направляющим стадо, быть жезлом, обличающим заблуждающихся, отдать свое сердце, дабы защитить кровь моего Господина, и свою руку, дабы пролить кровь его врагов, делать то, что говорит мне мой Господин, хранить его секреты и не пытаться укрыться, с этого момента и впредь, пока смерть не заберет меня. Так говорю я, Дантавакра, сын Дамогьоши из Чеди.
– И я тому свидетель, – обронил Димвак, и ачарья кивнул.
– И я тому свидетель, – повторили Джарасандх и Джестал одновременно.
– Встань, паладин, – сказал Джестал.
Поднимаясь, он все же почувствовал укол разочарования – слухи о том, что Вачан способен укреплять душу, оказались ложными. Он не почувствовал никакого всплеска новых ощущений. Не ощутил ничего нового. Ничего странного. И даже тот мимолетный порыв, проскользнувший в его душе, когда он брал Вачан, тут же исчез, когда он почувствовал, как его шеи коснулись чужие руки. Самодовольный Димвак расстегнул бронзовую застежку и стащил с Дантавакры рыцарский жилет, а затем широким жестом набросил на плечи юноше тяжелый белый плащ с золотой отделкой и скрепил его алой брошью в виде льва:
– Теперь ты один из нас. Один из ракхджаев.
Вот и все. Он осуществил самую заветную мечту своей жизни. Можно было заставить бардов проверить, но он и так знал, что стал самым молодым паладином во всем королевстве. И тут стоило бы радоваться и праздновать, но в голове у Дантавакры бился всего один вопрос: и что дальше?
Он шагнул за возвращающимся на помост Димваком, но в следующий миг запаниковал, не следовало ли ему дождаться разрешения императора, и решил подождать, пока ему не скажут, что делать дальше те, кто знает больше. Осознание того, что теперь он был тем, кто должен знать больше всех, упорно ускользало от него.
Наконец заговорил Джестал – спокойствие в его голосе нервировало так же, как и в первый раз, когда Дантавакра услышал, как этрал приговаривал детей к распятию.
– Господин, Зима поцеловала небеса, и мы стоим на последней ступени лестницы – последней битве Войн Ямуны. Пока мы листаем метафорические картины, вспоминая самые мрачные моменты, поразившие Империю, – в конце концов, их так много, что стоит об этом задуматься, – мы часто забываем обратиться к картинам Грядущего. Сивиллы видели будущее во внутренностях жертв, и, как это обычно бывает с Грядущим, они пророчат нам счастье и горе. Красно-зеленое небо над Матхурой. Дым и пепел закрывают солнце. Воздух звенит от рева айраватов. Названы и другие тревожные признаки.
Зачем он мне это рассказывает?
– Войны в Речных землях – и миллионы людей сражаются за замерзающую воду в ледниках Май Лайя.
Там же и так ледники и вода постоянно замерзшая?
– Беженцы из Матхуры наводняют другие королевства, принося с собой эпидемии.
Так на втором году это ведь и было?
– Побережье Калинги, поглощенное морем.
Разве Чилика уже не под водой?
– Все эти события неизбежно произойдут, но неизвестно, что будет с нашим царством, если там не будет пастыря, который поведет всех за собой. Царство нуждается в сильной руке, которая проведет его через апокалипсис, который нас ожидает, верно?
– Э-э-э, да, ваша милость.
– Ах, рад, что мы думаем одинаково. Я уверен, что Конклав дарует нам великолепную возможность посеять семена этих идей. Конец Матхуры близок, и, поскольку Узурпатор скоро уйдет с нашего пути, Империя сможет сделать то, для чего она была рождена. Спасти мир.
– Простите, ваша милость,– набрался наконец храбрости Дантавакра,– но какое это имеет отношение ко мне?
– Это имеет к вам самое прямое отношение, господин. Мы отправляем наследного царевича и царевну Мати в качестве посланников Магадха. Царской крови нужен ракхджай, господин. Вы должны защитить царскую чету, покуда они стремятся построить мост дружбы с Востоком. Наследный царевич сам сказал, что вы, как ракхджай, должны защищать его – после того, как вы спасли его от неминуемой гибели.
Наследный царевич вспомнил о Дантавакре! Блестяще. Но подождите? Он имел в виду Восток? Восток! Гребаный Восток! Пиявки! Дикари и пьющие кровь варвары, которые все еще не вступили на пути к цивилизации. А какая там погода! Кажется, Орел из кукольного представления кричал, что там такая жара, что потеют даже деревья. Дантавакра плохо переносил влажность. Даже в самый пасмурный летний день у него по лицу будто река текла. Воздух на Востоке, по слухам, был настолько влажным, что его можно было резать ножом – если удастся найти такой, который еще не заржавел. Святые яйца Ямы! А он ведь совсем забыл о жуках! Проклятые жуки Востока! Что там в кукольном представлении рычал Лев? Национальный вид спорта этих темных дьяволов Востока – сражение с комарами? А какая там земля! Отец в детстве угрожал вышвырнуть его в страну болот, чтобы он не доставлял неприятностей! Нет, ты должен выкрутиться из этого! Вспомни! Ты убедил отца своей любовницы отпустить тебя с миром после того, как он застукал тебя со своей дочерью. Ты должен найти способ!
Глядя на Димвака в поисках поддержки, он сказал:
– Но ракхджай не может покинуть императора.
Димвак закатил глаза, словно говоря: «Я же тебе сто раз объяснял», но все же вслух произнес другое:
– Лицо царской крови, господин Дантавакра. Не императора. Лицо царской крови. Поэтому вам пора получше подготовиться к предстоящему долгому путешествию. Ночи будут долгими, дни – влажными, а дожди превратятся в стрелы, стоит лишь муссонам поднять свою уродливую голову. А теперь ступай, ракхджай. Тронный зал теперь открыт для просителей. Они тебя просто затопчут.
Что? Это все? Ему даже не дадут постоять за спиной императора? Как столица узнает о его возвышении? Это будет просто ужасно, если ему придется самому рассказать обо всем друзьям. И что он им скажет? Что его в один день повысили до паладина и ракхджая для того, чтобы сослать охранять трусливого наследника Магадха во время его путешествия в задницу царства? Я не хочу никуда уходить!
Димвак громко прочистил горло.
Поникший, подобно человеку, пред которым все оракулы скрыли записи о будущем, ракхджай Дантавакра из Чеди, бросив на императора грустный укоризненный взгляд, покинул комнату, собираясь найти среди своих друзей того, кто хуже всего умел хранить секреты, чтоб можно было поделиться с ним новостями. Но по пути назад он увидел мрачно кланяющегося перед золотыми дверями пажа. Настроение Дантавакры соколом взмыло к заоблачным высотам. Не стоит позволять сиюминутным заботам разрушать планы на будущее и также не стоит позволять будущим заботам испортить плоды настоящего. И все ведь знают, что лучший способ поднять себе настроение – испортить день тому, кто перешел тебе дорогу.
– А, паж, я как раз хотел поговорить с тобой. – Выходя из тронного зала, он приобнял за плечи этого самодовольного дурачка. – Ты мне нравишься. Ты так мужественен. И здесь это мужество растрачивается впустую. Но… – он озорно взглянул на пажа, – это мужество прекрасно подойдет моему оруженосцу при исполнении царской миссии, когда я отправлюсь на Восток.
– Пожалуйста… нет, господин, – запинаясь, выдохнул паж.
Говорят, чудовищные ракшасы Востока пьют кровь, восстанавливая свои силы. Дантавакра чувствовал, что по мере того, как кровь отливает от лица пажа, к нему возвращается хорошее настроение.