«Неспроста мы „докапываемся“ до сути вопроса, а не „разбираем“ его».

Мы вернулись в Императорский дворец.

Я надеялась, что убийство Владимира фон Гайера спутает планы Клавера, однако его храмовники зачищали территорию к северу от Саксанфельда, и ждать их появления на Эбеновых равнинах оставалось недолго. От фон Остерлен и Грасфлактекраг по-прежнему не было никаких вестей.

Мною снова овладела эта странная меланхолия, неизменно наступавшая после схватки. Когда возбуждение и страх уступали место опустошению и апатии, никакие ванны, чистая одежда, сон и время с друзьями – хоть я была рада вновь встретиться с сэром Радомиром и Генрихом – не могли исцелить эмоциональные недуги. Часть меня хотела отдалиться от Вонвальта, воспринимать себя как компаньона, служащую, но не более того. Однако, как я ни старалась выбросить его из головы, ничего не получалось. Спустя несколько дней я поняла, что попытки отделить себя и свои чувства от него лишены смысла, что придется мириться с этим, пока кто-то из нас не умрет или наши пути не разойдутся окончательно.

От этих мыслей у меня портилось настроение. Несколько раз, особенно по ночам, я замечала золотистое свечение в своих покоях. За мной по-прежнему приглядывали Стражи Святилища. За миг до того, как провалиться в сон, я видела отсветы их физических воплощений, окружающих меня в Спящем городе. Безмолвные покровители должны были дарить мне утешение, но в действительности напоминали о непреходящих ужасах. Кроме того, они пугали Генриха, и пес отказывался спать со мной в одной комнате.

Я плохо спала и почти не ела. Меня отправили к интенданту и оружейнику имперской гвардии, чтобы подогнать доспехи и найти приличный меч и щит соле, и я с изумлением отметила, до чего исхудала. Оружейник цокал языком, пока подгонял доспехи, словно не понимал, как такая хрупкая девушка может служить в имперской гвардии.

На третий день после убийства фон Гайера мы с Генрихом и сэром Радомиром шли по улице Креуса. В исполнение многочисленных распоряжений Вонвальта горожане, освобожденные от обороны, начали отселяться на север. Перед вратами Волка образовались большие очереди – в поисках врагов отряды имперских гвардейцев проверяли каждую повозку.

– Боги, – проговорила я, глядя на эти толпы.

Горожанам призывного возраста предписывалось остаться, если только те не были больны или не являлись единственными опекунами малолетних детей. В результате очередь состояла исключительно из подростков, стариков и калек.

– А там что, – пробормотал сэр Радомир.

Я проследила за его взглядом: двое гвардейцев подняли крик возле одной из повозок. Через пару секунд из потайной ниши выволокли за волосы старика, да с такой силой, что сорвали кожу с головы.

– Нема, – выдохнула я.

Беглец ударился о брусчатку. Гвардейцы перекинулись парой слов, после чего обнажили короткие мечи и прикончили его на месте, несколько раз пронзив грудь и живот. В теплом утреннем воздухе разнеслись крики стоящих рядом детей.

Убитого млианара – а такой старый и притом тучный человек мог быть только млианаром – оттащили к краю дороги и бросили там.

– Скучать ему не придется, – прокомментировал сэр Радомир, глядя на груду тел.

Мы двинулись дальше. В доспехах и с мечами мы ничем не отличались от стражников. В самом воздухе витало предчувствие чего-то дурного. Несмотря на исход, город по-прежнему был полон людей. Многим попросту некуда было идти. Состоятельные горожане могли удалиться в свои укрепленные загородные особняки, а купцы – вернуться туда, откуда приехали. Хоть в Сове непрерывно обитало множество проезжего народу, это не значило, что в городе не хватало коренного населения. Напротив, Сова была переполнена, даже не считая искателей развлечений или заработка, что прибывали из провинций и прочих мест.

Сэр Радомир поцокал языком, глядя, как дети простолюдинов резвятся по улицам, не ведая об угрозах, нависших над городом. В переулках сушилось развешанное на веревках белье, непринужденно болтали женщины, и ремесленники расходились по мастерским.

– Эти люди не представляют, что их ждет, – проговорила я, когда мы помедлили, пропуская маленькую девочку в погоне за кошкой.

Но шериф просто пожал плечами.

– А что им делать? – Он указал на пару учителей, мужчину и женщину в школьных мантиях, окруженных стайкой учеников с дощечками и стилусами. За ними несколько женщин разглядывали порванные штаны. – Эти люди не могут сражаться. Что у них получается хорошо, так это путаться под ногами. Сейчас им остается жить своей жизнью и надеяться, что солдаты сумеют их защитить.

– Если бы они знали о демонической природе…

Но сэр Радомир не дал мне договорить.

– И какой им прок от этого знания? – спросил он резко.

– Больше народу покинуло бы город.

– Да, возможно. Но что потом? Куда девать сотню тысяч дармоедов? Эти люди бы обчистили всю округу. Половина, скорее всего, умерли бы от болезней.

– А другая половина? – спросила я.

– От голода, – мрачно ответил шериф.

Мы помолчали какое-то время. Я поглядела на солдат, что в утренней дымке патрулировали Гулическую стену. В те дни вокруг этих исполинских укреплений царило оживление. Там не только стало больше солдат, но появились внушительные запасы стрел, камней для требушетов и железных ядер для пушек, хоть последних было не так много, и куда эффективней они были в разрушении стен, нежели в их защите. Люди облепили могучие башни и бастионы, как муравьи – ломтики фруктов. Слышны были лязг и скрежет механизмов, а теплый воздух звенел при пробных выстрелах баллист. Проверяли и систему сигналов – поднимали и опускали хлопающие и развевающиеся на ветру в семидесяти футах над землей флаги и вымпелы.

– Думаете, мы можем победить? – спросила я.

– Если бы не его языческая магия, Клавер едва ли представлял бы угрозу, – сэр Радомир широким жестом обвел крепостные стены. – Будь его армия в десять, в сто раз больше, Сова все равно выстояла бы. Такой город может просидеть в осаде пару лет, прежде чем выдвигать условия, – он вздохнул. – Но после всего, что я увидел, и всего, что ты рассказала, я не знаю, есть ли на свете место, которое Клавер не смог бы захватить. Все наши надежды на сэра Конрада. Жаль только, что он такой один, – он хмыкнул. – Кстати, хороший вопрос: куда девались остальные Правосудия?

– Вы про тех, кого мы не казнили, или тех, кто не был убит, когда сожгли Великую Ложу, или тех, кого выследили и убили, пока мы были в Хаунерсхайме и Киарай?

Сэр Радомир сплюнул на брусчатку.

– Нема, эти люди сами не знают, что для них правильно. Может, город лучше спалить. Может, просто оставить в конце концов его Клаверу.

Мы продолжали бродить по улицам. Необходимость выгуливать Генриха, особенно после отравления, служила нам хорошим предлогом, чтобы слоняться по городу. Я не могла оставаться в Императорском дворце, где чувствовала себя как в тюрьме или гробнице, и я мало что смыслила в осадном деле, занимавшем в те дни все внимание Вонвальта. В священных измерениях ничего не происходило, знамений не было, и никто не пытался установить со мной связь, так что мне нечего было докладывать Вонвальту. Кроме того, теперь, зная о Рамайя и его замыслах, он и не стремился лишний раз прибегать к запретной магии.

Мы дошли до угла и повернули на север, с улицы Креуса на Велеврийскую, и вскоре вышли к широкой площади, что раскинулась к западу от храма Немы. Там мы снова остановились. На площади толпились люди, и в дальней ее части был возведен эшафот. На возвышении стояли два десятка человек, мужчин и женщин. Горожане глумились над ними и забрасывали чем попало, как это было принято в Сове, – овощами, фруктами, камнями и отбросами. Кто-то на эшафоте стоически сносил это словесное и физическое поругание, другие кричали в ответ, и лица их были красными от напряжения и злости. Некоторые просто обмякли – хоть и не настолько, чтобы затянулись петли, – тихо рыдали и мочились в штаны.

– Подкормка для загробного мира, – проговорил сэр Радомир.

Перед эшафотом выстроились в шеренгу солдаты имперской гвардии, а позади него – городская стража. Часть отбросов попадала и в них, но все стояли молча и неподвижно, как истуканы.

– Эй, – сэр Радомир не столько похлопал, сколько толкнул в плечо стоящего с краю человека.

Тот сердито обернулся.

– Чего?

– Что там творится? – Шериф кивнул в сторону эшафота.

– Вешают млианаров, – ответила я за человека.

Оба повернулись ко мне. Я вытянула руку и указала на одного из несчастных на эшафоте. Это был Радослав Гаутвин, тот самый, что несколько месяцев назад выступал с нелепыми дикими заявлениями в Сенате. Тогда, глядя, как он исторгал свои абсурдные обвинения и наслаждался вызванным возмущением, я прониклась ненавистью к нему, если не сказать отвращением. Теперь он был просто жалок.

Другие выглядели не лучше. Подавляющее большинство составляли патриции, но были среди них и несколько независимых. Впрочем, их объединяло одно: всем им предстояло умереть.

Какой-то чиновник от городской стражи зачитал список обвинений, сводившихся в большинстве своем к государственной измене. Место Правосудия сбоку от эшафота занимал тюремный надзиратель.

– Вот и поделом, – сказал сэр Радомир. – За весь тот бардак, что они устроили, и людей, которых они убили своей болтовней.

Я кивнула, скорее машинально. Возненавидеть млианаров было нетрудно. Ведь они преследовали исключительно личные интересы, говорили то, что было выгодно им, как бы гнусно это ни звучало. Именно млианары бесповоротно сместили общественный дискурс, открыто заговорив о тех вещах, которые сованцы, известные своей беспристрастностью, искореняли веками. Млианары взбаламутили народ, и люди пошли на поводу своих политических лидеров, устроили бунт, пошли грабить и мародерствовать. Млианары были виновны в сложившемся положении в равной степени с Клавером и его храмовниками.

Прозвучал приказ, и под ногами у млианаров провалились люки. Кому-то, примерно половине, сломало шею – они умерли мгновенно. Одного прошлось обезглавить – веревка на виселице оказалась слишком длинной. Остальные какое-то время задыхались.

Глядя на них, я задумалась: если их казнь приносит удовлетворение, можно ли назвать это лицемерием. Убийство решало много проблем, но порождало и новые. Угроза смертной казни не удерживала людей от совершения преступления. Убийства и мятежи не прекращались, хоть убийц и мятежников ждала смерть. Даже перспектива пытки не останавливала заговорщиков.

Как же тогда поступать с такими людьми? На этот вопрос нет ответа. Можно упрятать их в тюрьму до конца дней, но ради чего? Убийца мог раскаяться, но изменник никогда бы не исправился. Так для чего держать его в тюрьме? Чтобы заставить непрерывно думать о совершенных преступлениях и тем самым пробудить угрызения совести и сочувствие? Или ради наказания? А может, того и другого? Если преступник в конечном счете умрет в тюрьме, почему бы не убить его сразу, избавив государство от расходов на его содержание?

Возможно, мне претила сама идея убийства людей за совершенные преступления. Я этого не знала. До сих пор не знаю. Порой люди просто злы, и тогда их нужно лишь изолировать от остальных. Но иногда мы считаем кого-то злым, тогда как он плод дурного обращения. Справедливо ли наказывать побитую собаку, если та покусала хозяина? Заслуживает она смерти? Казалось, чтобы уберечь от казни невиновных, лучше и надежнее было бы вовсе никого не казнить.

Вонвальт – а приказ о массовой казни мог исходить только от него – занимался ровно тем, за что громогласно осудил бы кого угодно другого. И сколько бы он ни утверждал, что никогда не был образцом справедливости, хорошим и достойным человеком, он фактически, по сути своей, являлся таковым. Именно это делало его таким обаятельным и в то же время несносным. Его сила заключалась в нравственности – которую подтачивали с одной стороны драэдические силы, а с другой – безграничная власть имперского регента.

Млианары бились в конвульсиях и мучительно умирали. Когда последний из них наконец испустил дух, веревки срезали, и помощники палача принялись грузить их в повозку, чтобы отвезти на кладбище для преступников.

– Идем, – сказал сэр Радомир. За свою жизнь он повидал сотни таких сцен, и подобные представления его не трогали. – С этими кончено.

Но стоило нам развернуться, как толпа вновь оживилась.

– Постой. – Я ухватила шерифа за рукав. К эшафоту вывели еще два десятка патрициев и их сообщников. – Князь Преисподней, сколько народу он собрался казнить?

Сэр Радомир пожал плечами.

– Сколько потребуется. Что толку держать их живыми? Кормить, содержать. В конце концов все они отправятся на виселицу. Такова цена предательства.

– Мы должны быть выше этого, – проговорила я. – Эти казни… так вели бы себя млианары, если бы их заговор удался. Сейчас в петлях болтались бы хаугенаты.

– Ну да. Как война закончится, пусть утонченные натуры поплачут об этом в книгах, – он еще раз сплюнул на брусчатку. – Идем. Я хочу есть.

* * *

В ту ночь Генрих вновь отказался спать в моих покоях. Я слышала, как он скулит и скребется в коридоре. Но сколько бы я ни открывала дверь, пес не входил. Я не сразу сообразила, что он хотел, чтобы я вышла из комнаты. Но я слишком устала и была не в настроении потакать его, как мне тогда казалось, глупостям. Поэтому я в конце концов захлопнула дверь прямо перед его носом.

Я стояла, вглядываясь в полумрак. В покоях горела одна-единственная прикроватная свечка. У меня не возникало ощущения потустороннего, что обычно проявляло себя в форме непостижимого… осознания. Это одно из тех чувств, что так сложно описать словами. Полагаю, нечто подобное испытывал Генрих или другие собаки и кошки – ощущение, будто за ними наблюдают.

Предчувствие опасности.

Я переоделась в ночную сорочку и забралась в постель. Для меня это было худшее время, когда ужасы материальные уступали место сверхъестественным. Темнота пугала меня. Я пыталась не спать, но так выматывалась за день, что не могла пролежать с открытыми глазами дольше чем пару-тройку минут. При этом каждая ночь была полна ужаса, и даже Генрих боялся остаться со мной. У меня даже возникала мысль перебраться в коридор и спать там или попросить кого-нибудь оставаться со мной, но после того случая в Линосе, когда я попыталась убить Розу, рисковать больше не хотелось.

Я перекатилась на бок, чтобы задуть свечу, и переборола приступ паники, когда комната погрузилась в черный как деготь, мрак.

Черный, как безжизненные глаза повешенных млианаров.

Мне представилось, как они обступают кольцом кровать. Даже после смерти ими двигало это мерзкое желание наводить страх и унижать, я была убеждена в этом.

Я открыла глаза, когда тьма немного прояснилась, и посмотрела на край постели в надежде уловить, впервые за долгое время, золотистый отсвет Стражей. Но я ничего не увидела. Хоть их присутствие и наводило трепет, сегодняшнее их отсутствие пугало меня еще больше.

Я закрыла глаза в ожидании сна. Но что-то изменилось, атмосфера в покоях стала иной. Ощущение было едва уловимое, но до боли знакомое. Прежде Генрих так громко сопел, что я слышала его за дверью, но не в этот раз. Эхо голосов, отдаленный топот и стук, не затихавшие во дворце даже ночью, – все смолкло. Комната погрузилась в глубокое безмолвие, словно была извлечена из дворца и помещена в безвоздушное, пустое пространство.

Я открыла глаза и посмотрела вглубь комнаты.

Там что-то было.

У меня дрогнуло сердце. Я различила слабый отблеск обсидианово-черной плоти, чуть заметный блик лунного света на коже. Существо, вдвое крупнее взрослого мужчины, почти целиком скрытое во мраке. Но я сразу догадалась, кто это.

Рамайя.

Я не могла ни шевельнуться, ни вдохнуть. Послышался дробный стук, похожий на шум падающих капель, как если бы кто-то медленно лил воду из кувшина. По доскам и ковру под ногами Рамайяна растекалась темная лужа. В первый миг я приняла это за эктоплазму, но затем с ужасом осознала, что на полу кровь.

Он сделал шаг. Какая-то часть моего разума подсказывала, что нужно бежать, броситься к двери и спасаться, но тело не слушалось. Я была прикована к постели и напугана до такой степени, что казалось, еще немного и сердце разорвется.

Еще один шаг. И еще. У меня загудело в ушах, пронзительно и надрывно, точно звон камертона. Звук нарастал. Слитый воедино крик многих тысяч душ, сокрушительной силы, не стихающий ни на миг. В этом неиссякаемом, неумолчном вопле заключены были ужас и муки вечного существования.

Где-то далеко, за сотню миль от меня, Генрих как обезумевший лаял на дверь, бросаясь в нее всем своим весом.

Теперь кровь устремилась вверх, словно кто-то обратил время вспять. На моих глазах капли отрывались от пола и, точно дождь наоборот, поднимались к потолку и растекались там такой же лужей. Вскоре и пол, и потолок были покрыты кровью. Вопль не прекращался. Он затихал, но не смолкал полностью.

Рамайя оказался у изножья моей кровати. Я не видела его лица. Тень укрывала его черты, точно вуаль. Кровь стала пропитывать простыни. Он протянул ко мне руку. Не в силах пошевелиться, я почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моей лодыжке. Мне все же удалось издать подобие стона. Я рассчитывала на протяжный, леденящий душу вопль ужаса, но парализованное тело оказалось способно лишь на отрывистое, утробное мычание. На что-то большее в легких не осталось воздуха.

Рамайя потянул меня к себе. Хватка его была крепкая и неумолимая. Я беспомощно скользила по постели.

– Ты нужна мне, – произнес он голосом Вонвальта.

Генрих продолжал лаять. Вопль в ушах уступил место ритмичному грохоту. Я словно услышала биение самой земли.

Внезапно хватка на лодыжке ослабла, кровь стала утекать. Я услышала отдаленный крик грача, и перед глазами пронеслась череда образов – двухголовая змея, леди Фрост, человек, привязанный к шесту на лугу, и языки пламени у его ног.

Вспышка золотистого света. Я увидела золотой город под ясным голубым небом. И статую женщины с головой лани.

Рамайя отступил. Дверь с треском распахнулась. В покои с диким лаем влетел Генрих. С его пасти падали хлопья пены. Он бросился в тот угол, где появился Рамайя. За ним, с мечами наготове, последовали несколько солдат имперской гвардии, включая капитана Райнер.

– Хелена! – крикнула Райнер. – Вы в порядке? Мы слышали крик.

Я осоловело помотала головой.

– Это не я. Не я кричала.

Почему-то мне казалось необходимым внести ясность. Но, когда я произнесла это, в горле саднило так, словно я действительно кричала что было сил.

Трое гвардейцев все же обыскали покои, открыли все шкафы, выдвинули все ящики и даже заглянули под кровать, точно пытались успокоить напуганного ребенка. Разумеется, там никого не оказалось. Ни Рамайя, ни крови. Просто ночной кошмар. Тогда они повторялись регулярно и казались такими реальными.

Но – всего лишь кошмарами.

– Вас ожидает сэр Конрад, – сказала Райнер, пересекая комнату. – Прибыла крупная армия с севера. Утром собирается военный совет.

Я нахмурилась в замешательстве. Мне удалось прилечь всего на десять минут.

– Так ведь еще ночь. Я только легла в постель.

Райнер раздвинула шторы, и комнату наполнил блеклый свет.

– Нет, миледи, уже светает. И прибыла языческая армия.