Стол в кабинете мэра больше, чем кажется на экране монитора.
Я достаю кубинскую сигару из роскошного футляра, откидываюсь на спинку стула и закидываю ноги на роскошную дубовую столешницу, раскуривая кончик сигары. Здесь никого нет, поскольку после короткого разговора с секретаршей Оскара я убедила ее уйти на обед пораньше и позволить мне подождать в его кабинете.
В конце концов, мы с мэром старые друзья, и сейчас самое подходящее время с ним встретиться. Все остальные свалили в Чикаго пораньше – мой отец заявил, что хочет, чтобы его ребята успели «насладиться городом» до церемонии инаугурации Оскара. Я, однако, осталась, сказав, что мне нужно быть здесь.
Дверь кабинета распахивается, и внутрь входит Оскар. На бледном лице мэра застыло сосредоточенное выражение, а его черные, как смоль, волосы, жесткие и идеально уложенные, зачесаны назад в типичной для политиков манере. Его шаги замедляются, когда он видит меня, а рука, теребящая узел галстука, замирает.
– Так, так, так. Кто это, если это не малышка Эвелина Уэстерли, – его взгляд заинтересованно скользит по моему телу. – Уже совсем взрослая.
– Привет, Оскар, – отвечаю я, выпуская облако дыма.
– Тебя прислал твой отец? – спрашивает он, подходя ближе.
Я прищелкиваю языком и кладу сигару на угол его стола. Он следит за моим движением, слегка прищуриваясь, когда крупинки пепла падают на его роскошный пурпурно-золотистый персидский ковер.
– Я здесь по поручению своей сестры.
– Которой из них?
Наклонив голову, я внимательно наблюдаю за выражением его лица. Я не ожидала от него этих слов.
– А ты как думаешь?
Он снова прищуривается, и на несколько мгновений воцаряется неловкое молчание, во время которого мы пристально разглядываем друг друга. Наконец, на его лице появляется улыбка.
– Ты что, издеваешься надо мной?
– Знаешь, – начинаю я, игнорируя его вопрос, и провожу кончиками пальцев по дубовой столешнице, – это хороший стол. Крепкий. Надежный, – стул скрипит, когда я подаюсь вперед и стучу по дереву пальцев. – За таким столом можно много чем заниматься.
– Хм, – его улыбка становится шире. – Ты поэтому пришла ко мне? Чтобы проверить, насколькопрочен мой стол?
– О, Оскар, – смеясь, я встаю и подхожу к нему. Он прищуривается, и когда я подхожу ближе, до меня доносится сильный запах его одеколона. Я беру его за галстук, разглаживаю и поправляю узел, прежде чем вытянуть шею, встречаясь с ним взглядом. – О тебе поговаривают кое-что, знаешь? Я просто подумала, что тебе, возможно, будет интересно это узнать.
– Действительно? – спрашивает он, приподнимая бровь. – И что же?
– Что ты в сговоре с Кантанелли.
– Да ладно тебе, – усмехается он.
– Вы были близки с Нессой, так что считай это одолжением… чтобы ты помнил, кому и чем обязан, – я похлопываю по лацканам его костюма. – Мне бы не хотелось, чтобы о таком важном человеке, как ты, ходили всякие нехорошие слухи.
Он напрягается.
– Вы угрожаете государственному чиновнику, мисс Уэстерли?
– Просто пришла поболтать со старым другом, – отвечаю я, пожимая плечами.
– Ну, как бы ни была забавна эта беседа, – медленно произносит он, – сейчас неподходящее время. Через тридцать минут у меня заседание городского совета.
– Конечно-конечно, я не собираюсь тебе мешать, – я обхожу его и направляюсь к двери, стук моих каблуков по деревянному полу эхом отражается от бежевых стен. Схватившись за металлическую ручку, я поворачиваю ее, но, прежде чем уйти, оборачиваюсь напоследок к Оскару.
Он наблюдает за мной, засунув руки в карманы, лицо у него испуганное.
– Ты знаешь…жаль, что у нас нет времени протестировать этот стол, – вздыхаю я. – Пожалуй, я поинтересуюсь на этот счет у комиссара Бока.
Я подмигиваю, и вижу, как его ноздри раздуваются от гнева.
– Убирайся нахрен из моего кабинета.
Я разворачиваюсь и ухожу, смеясь, однако ощущение угрозы разливается по моим венам, словно дешевое вино.
Три часа спустя я снова сижу со своими растениями, вдыхаю землистые ароматы и пишу. Точнее нет, япытаюсь писать. Мне шесть дней не удавалось заставить себя взяться за ручку, с тех пор как я позволила Брейдену читать мне шепотом стихи, пока его умелый язык порхал по моему телу.
Слова – твое утешение.
Я снова и снова вожу ручкой взад-вперед, постукивая кончиком по костяшкам, а затем возвращаюсь к своему блокноту, выводя на бумаге волнующий ритм.
Интересно, Дороти он тоже шепчет стихи?
От этой мысли у меня внутри словно что-то обрывается, и я со стоном бросаю блокнот на пол. Закрыв глаза, я начинаю считать в обратном порядке, сосредоточившись на дыхании и пытаясь найти свою точку опоры. Но воспоминания о Брейдене и Дороти меня не отпускают. Интересно, как им там в Чикаго, весело?
Я чувствую себя… использованной. Жалкой. Слабой. Я должна была догадаться, что лучше не поддаваться этому порыву. Дело не только в этом – я постоянно уступаю, раз за разом, наслаждаясь тем, как он заставляет мое тело петь. Мне следовало прислушаться к своему внутреннему голосу, который с самого первого дня размахивал гигантским красным флагом и истошно вопил, предупреждая об опасности.
Но впервые после Нессы в мои мысли проник чей-то чужой голос, и я стала прислушиваться к нему, а не к себе. Он без особых усилий приучил меня довольствоваться минимумом, как собаку Павлова. Стоило ему оказаться рядом, и моя враждебность сменялась возбуждением – только потому, что он уделял мне хотя бы немного внимания.
И не важно, хорошо или отвратительно вел себя Брейден, по крайней мере, он менязамечал.
К тому же, пускай и с неохотой, но я должна признать, что лучшего любовника у меня еще не было.
Позволь мне быть твоим утешением в этом хаосе.
Чушь.
Вздохнув, я провожу пятерней по своим спутанным волосам, безжалостно их дергая в ожидании, что боль заставит мои мысли проясниться. Этот прием не срабатывает, и чем дольше я сижу в тишине, тем чаще прокручиваю в голове наши встречи с Брейденом, пытаясь найти хоть какую-то причину, помимо чистой физиологии, которая объяснила бы, почему меня к нему так тянет.
И когда я мысленно возвращаюсь в тот вечер, когда он рассказывал мне о своей матери, в моем мозгу словно вспыхивает яркая лампочка.
Вскакивая с пола, я чуть ли не бегом бросаюсь к телефону, хватаю трубку и набираю номер Коди. Он отвечает после третьего гудка.
– Не самое подходящее время для звонка, детка.
– Как умерла мама Брейдена? – выпаливаю я.
– Я… чья мать?
– Парня, которого я просила тебя пробить. Разве ты не говорил, что его мать умерла?
– Э-э-э… да. От рака. Когда ему было восемнадцать. Слушай, можно я тебе перезвоню?
Я бросаю трубку, ощущая, как в голове, а затем и по всему телу нарастает пульсирующая боль, которую сменяет гнев.
Чистая, неподдельная ярость.
Этот ублюдок солгал мне. Снова.