Николас

– Где мы находимся? – спрашиваю я, оглядывая парковку.

Конечно же, я и сам уже это знаю. Мы стоим у «Желтого кирпича», стриптиз-клуба в самом сердце Кинленда, владельцем которого является не кто иной, как Фаррелл Уэстерли.

Лиам, один из помощников Фаррелла, которому поручено присматривать за мной, улыбается, откидывая со лба свои сальные рыжие волосы, и глядит в зеркало заднего вида.

– Давай не будем играть в игры, а, хитрец? – говорит он, поворачиваясь ко мне и прикуривая сигарету. – Мы оба знаем, что ты в курсе, где мы находимся.

Мое сердце подскакивает к горлу.Это что, ловушка? Неужели меня раскусили?

– Что, черт возьми, это означает?

Он хмурится.

– Ты думаешь, я поверю, будто ты не знаешь, что такое стриптиз-клуб?

Меня переполняет облегчение, и я расслабляюсь. Этот тип просто ведет себя как придурок.

Я откидываюсь на спинку сиденья и ухмыляюсь.

– Должно быть, классно так быстро замутить общие дела со Скипом? – спрашивает он, поджав губы.

Я пожимаю плечами, не утруждая себя ответом. Если быть до конца честным, я потрясен не меньше прочих. Подумать только, Фаррелл так легко предоставил мне доступ к своей персоне, впустив меня в свой дом и позволив встретиться с ним лицом к лицу! Ему, похоже, все равно, что его горячо любимая дочурка хочет затащить меня к себе в постель, и то, что я – по крайней мере, по мнению всех остальных – тешу себя этой мыслью.

По моему мнению, это может свидетельствовать о двух вещах. Либо Фаррелл Уэстерли – самый тупой главарь преступной банды в истории, либо он стал слишком самоуверенным и невнимательным.

В любом случае, возникает вопрос о том, как, черт возьми, ему удалось построить такую мощную империю за столь короткое время, если он принимает такие необдуманные решения.

Лиам хмыкает, прежде чем выйти из машины и захлопнуть за собой дверцу, бросив недокуренную сигарету на землю. Я следую его примеру, и прохладный ночной воздух обдувает мое лицо, когда я вылезаю из кабины и направляюсь к входной двери. Рыхлый гравий на клубной парковке хрустит под моими ботинками, когда мы идем к главному входу, и я вживаюсь в роль Брейдена; я пробегаю рукой по цепочке на шее, вытаскивая ее наружу, так, чтобы она лежала поверх рубашки. Спрятанное внутри нее крошечное устройство не сможет отснять достаточно видеоматериала, если останется спрятанным под тканью.

Здешний интерьер в точности соответствует названию. Пол тут почти черный, а стены выложены из кирпича приглушенного желтого цвета. По периметру выстроились диваны, а в задней части спрятались VIP-зоны. Приглушенное освещение и музыка, льющаяся из динамиков, создают клубную атмосферу, но не давят на уши и не бьют в глаза, а, наоборот, оказывают расслабляющий эффект. В дальнем правом углу виднеется бар, вытянувшийся во всю стенку, а в центре зала расположилась большая сцена с шестом.

Повсюду разбросаны круглые сцены поменьше, и на каждой из них извивается по танцовщице разной степени обнаженности.

Я знаю здешнюю планировку вдоль и поперек, поскольку до рези в глазах изучал чертежи здания. Но увидеть это воочию – совсем другое дело.

Рука Лиама опускается на мое плечо и сжимает его.

– Пойдем, потом будешь пялиться на все эти сиськи.

Я иду следом за ним, пока он маневрирует у главной сцены и минует бар, едва удостаивая окружающих взглядом. Его цель – дальняя часть зала, где расположены VIP-зоны. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь как можно лучше рассмотреть зал. Мы проходим по длинному коридору с дверями без стекол, Лиам спокойно минует первые две, прежде чем агрессивно распахнуть третью, и звук удара о стену резко отдается в моих ушах.

В центре U-образной кабинки сидит мужчина с сигарой во рту и бутылкой «Дона»[10] в центре стола. Его голова запрокинута назад. Девушка у него на коленях не замечает, как мы входим в комнату, продолжая тереться о него своей обнаженной киской.

– О, Лиам, дружище, – произносит он, выглядывая из-за ее плеча. – Чем обязан?

– Тони, – Лиам хрустит костяшками пальцев, затем засовывает руку в карман и достает изумрудное ожерелье. Мой желудок сжимается, когда я понимаю, что это та самая побрякушка, которую я назвал подделкой.

Он неторопливо отводит руку назад, а затем резко бросает ожерелье вперед. Оно бьет девушку по спине, и та вскрикивает, сбиваясь с ритма.

Лицо Тони вытягивается, и недавнее непринужденное выражение на его лице сменяется чем-то более зловещим. Он кладет руки на бедра танцовщицы, останавливая ее. Грубо впившись пальцами в ее задницу, он стонет, словно не в силах смириться с мыслью о том, что ему придется это сделать, а затем хлопает по ней ладонью.

– Дай мне несколько минут, куколка.

Девушка отрывается от него и покидает комнату, скользнув взглядом по нам с Лиамом.

Он поправляет пояс своих брюк, прежде чем наставить на Лиама палец с золотым кольцом.

– Надеюсь, у тебя есть веская причина для того, что ты только что сделал.

– Ты теперь продаешь подделки? – парирует Лиам, вскинув подбородок.

Я перевожу взгляд с одного на другого, ощущая, как у меня сдавливает от напряжения грудь.

Ну зашибись.

– Ты шутишь, – смеется Тони. – Иди к черту.

Лиам вскидывает брови и тычет большим пальцем в мою сторону.

– Этот парень говорит, что ты впарил боссу фальшак.

– Чушь собачья, – выплевывает Тони, его глаза сужаются, когда он впивается в меня взглядом. – Ты хочешь сказать, что я облажался?

Я сжимаю челюсти, мечтая оказаться где угодно, только не в этой комнате. Потому что он, на самом деле, конечно же этогоне делал.

– Да ладно тебе, приятель. Давай не будем играть в игры, – произношу я.

– Теперь ты называешь меня лжецом? – восклицает он и садится прямо, уставившись на Лиама. – Кто, черт возьми, этот парень? Ты заявляешься сюда и обвиняешь меня в подставе? Я не обязан ни перед кем отчитываться. Даже перед своим гребаным боссом.

Лиам веско качает головой.

– Он хочет получить свои деньги назад, Тони.

Тони откидывается на спинку стула, закидывает ногу на ногу и ухмыляется.

– Скажи ему, пусть выставит мне счет.

На мгновение я сомневаюсь в том, что собираюсь сделать, но это мимолетная слабость. Мне нужно завоевать доверие Фаррелла, чтобы войти во внутренний круг, и, чем бы все ни закончилось, ему об этом расскажут.

Я издаю смешок, а затем бросаюсь вперед и, схватив Тони сзади за шею, бью его головой о стеклянный столик. Раздается громкий звон разбивающегося стекла, и мою руку пронзает жгучая боль. Я замечаю, что из пореза на запястье сочится струйка красной жидкости.

– Хватит, хватит, – рычит Лиам, оттаскивая меня назад, пока Тони корчится и кричит где-то позади. – Черт возьми, мужик, возьми себя в руки. Ради всего святого!

Я усмехаюсь, взмахивая перед ним рукой.

– Ты позволишь какому-то ничтожеству проявлять к тебе неуважение? Здесь? На твоей территории? – я разочарованно качаю головой. – Нет, только не со мной. Со мной этот номер не пройдет.

–Vattela a pigliare in culo[11], – выплевывает Антонио.

– Что ты там вякаешь? – вспыхиваю я и поворачиваюсь, собираясь вновь на него наброситься. Необходимость изображать вспышки насилия – то еще удовольствие, но все в моем поведении должно соответствовать шаблону. Ленивая речь, вспыльчивость и любовь к насилию. Таков Брейден, а значит, таким должен быть я.

Глаза Лиама сужаются, ноздри раздуваются, и он хватает меня за ворот рубашки, притягивая к себе.

– Ты не имеешь права бить по котелку людей, занимающих более высокое положение. Я могу, а ты нет. Уяснил?

Я вырываюсь из его объятий, мое сердце бешено колотится в груди от выброса адреналина.

– Пофиг.

– Иди приведи себя в порядок, – он пристально смотрит на мою раненую руку. – Боже.

Вздохнув, я трясу запястьем, а затем иду прямиком к туалетам, истово надеясь, что не совершил ошибку, связавшись с этим итальяшкой. Я предполагаю, что раз он ошивается на территории Уэстерли, значит, не занимает высокого положения в пищевой цепочке. Возможно, если его подельники обо всем узнают, то прогонят в шею, но когда дело доходит до того, как решаются дела в преступном мире, никогда нельзя быть ни в чем полностью уверенным.

Завернув за угол, я вдруг на кого-то натыкаюсь и инстинктивно выбрасывая вперед руки. Схватившись за худенькие плечи какой-то незнакомки, я притягиваю ее к себе, чтобы мы оба не упали.

Мое запястье пульсирует от боли.

Присмотревшись повнимательнее, я встречаюсь взглядом с сердитыми карими глазами, обведенными черной каймой.

Эвелина.Что, черт возьми, она здесь делает?

– И почему я не удивлена? – спрашивает она, приподнимая одну из своих идеально изогнутых бровей. – Что ты здесь делаешь?

Я не могу оторвать от нее глаз, любуясь мягкими чертами ее лица и черным кружевным топом на бретельках, который едва прикрывает кофта с капюшоном, открывая ее грудь на всеобщее обозрение.

Надо было уделить ей больше внимания, когда у меня была такая возможность.

– Так, просто заблудился.

Она прищуривается, а затем делает быстрый вдох и протягивает руку, хватая меня за запястье.

– Что случилось?

Я приподнимаю бровь, удивленный ее нежным прикосновением, которое идет вразрез с той холодностью, которую она демонстрирует всякий раз, оказываясь со мной рядом.

– Не думал, что ты так за меня переживаешь, милая.

Развернувшись, она тащит меня к ближайшей двери и открывает ее. Мы проходим в большой кабинет с мебелью из красного дерева с бордовой обивкой.

– Просто хочу убедиться, что ты не истечешь кровью на территории Уэстерли, – бормочет она, усаживая меня на один из диванов у стены. – Это вредно для бизнеса.

Я с готовностью откидываюсь на спинку кресла и едва не тону в его мягкой, как масло, отбивке.

– Сиди здесь, – приказывает она мне, а затем пересекает комнату, направляясь к двери в уборную.

Я, конечно же, не собираюсь ее слушаться, поэтому сразу вскакиваю и подхожу к столу, бросив взгляд на открытую дверь уборной, а затем наклоняюсь, чтобы камера могла получше рассмотреть поверхность стола. Я ничего не трогаю, поскольку, скорее всего, там нет ничего важного, но никогда нельзя знать наверняка.

– Что тыделаешь? – сквозь туман прорывается голос Эвелины, и я едва не подскакиваю от неожиданности.

Отступив на шаг, я провожу рукой по волосам.

– А что, не понятно? Вынюхиваю.

– Я же сказала тебе оставаться на месте, – нахмурившись, говорит она.

Я надвигаюсь на нее, пока ее ягодицы не упираются в столешницу, и мои бедра не прижимаются к ее ляжкам.

– Я не собака, которой можно отдавать команды, милая.

– Позволю себе с тобой не согласиться, – ухмыляется она.

Мой член дергается от нетерпения, похоть борется с моим разумом, который предупреждает держаться от нее подальше. Увы, мой мозг проигрывает, кажется,как и всегда, стоит мне оказаться с ней рядом.

– Ты права, – соглашаюсь я и хватаю ее за бедро здоровой рукой, притягивая к себе. – Прикажи мне «сидеть» или «есть», назови «хорошим мальчиком», и, клянусь богом, я это сделаю.

У меня слюнки текут от одной только мысли о том, какая она на вкус.

Ее губы слегка приоткрываются, и я с наслаждением представляю, как мой член скользит между ними, в то время как она смотрит на меня своими большими карими глазами, а пирсинг в языке, которого у нее не было в ту ночь, когда мы познакомились, щекочет мою головку.

– Этот стол стоит больше, чем твоя жизнь, – шепчет она. – К тому же, ты весь в крови.

Я отвлекаюсь от своих фантазий, осознав, что мои пальцы впиваются в ее ягодицы, и отступаю назад, словно обжегшись. Опустив глаза, я вижу, что на деревянном полу растекается небольшая красная лужица.

Господи, что, черт возьми, со мной не так?

С губ Эвелины срывается громкий вздох, она тянет меня за руку обратно к дивану и бросает на него, словно тряпичную куклу. Сев рядом со мной, она кладет мою кровоточащую руку себе на колени.

Схватив аптечку, она принимается за работу, поливая рану перекисью водорода. Руку пронзает боль, заставляя меня зашипеть.

– Ай! Черт.

– Упс, – она смотрит на меня, широко раскрыв глаза. – Было больно?

Никто из нас не произносит ни слова, когда она достает антисептик и марлю, промывает рану и прикладывает к ней салфетку, с головой уйдя в это занятие.

У меня внутри все сжимается, и я пользуюсь моментом, чтобы рассмотреть еепо-настоящему, вновь задаваясь вопросом, что она здесь делает и как относится к преступному промыслу ее семьи. Мне становится грустно, когда я думаю о том, кем она могла бы стать.

Может быть, еще не слишком поздно. Возможно, я смогу ее вытащить.

– Почему ты солгал мне о своем имени? – спрашивает она, не отрываясь от перевязки раны.

У меня щемит в груди.

– По той же причине, по которой ты не назвала мне свое.

Она громко сглатывает и одаривает меня взглядом сквозь ресницы; ее глаза изучают меня, словно она пытается заглянуть за мою маску и вытащить наружу душу. Ее губы приоткрываются, и мой живот напрягается; воздух вокруг сгущается, заполняя пространство между нами, и мне кажется, что я вот-вот переломлюсь пополам.

Ее лицо парит в дюйме от моего, и когда она выдыхает, я, наоборот, делаю вдох, напоминая себе, что передо мной – враг. Что я нахожусь здесь не для того, чтобы спасти ее и всех, кто ей дорог.

Что все это нереально.

Это не может происходить на самом деле.

Внезапно дверь распахивается и бьется об стену, заставляя нас отскочить друг от друга. Внутрь врывается Лиам и несется к нам, тыча своим толстым пальцем мне прямо в лицо.

– Еще раз так облажаешься, и я нашпигую твой гребаный рот свинцом. Ты меня понял?

Эвелина удивленно вскидывает брови, а затем встает, пересекает комнату и садится за стол.

Я вальяжно откидываюсь на подушки дивана.

– Напомни-ка мне, когда я начал на тебя работать, Лиам?

Его щеки краснеют, тело напрягается, руки сжимаются в кулаки, словно он собирается меня ударить.

У чувака явно проблемы с самоконтролем.

– Когда закончите меряться членами, не стесняйтесь, расскажите мне, что происходит, – вмешивается Эвелина.

Лиам поворачивается к ней, пряди его рыжих волос падают ему на лоб.

– Не встревай в дела больших мальчиков, милая. Просто сиди, радуй нас своей красотой и считай цифры, как просит твой папа.

Итак, она ведет их бухгалтерию. Вот дерьмо.

То, что он называет ее «милая», жжет меня изнутри, поскольку я сам ее так называю, когда хочу вывести из себя. Это мой прием. Каждый раз, когда я к ней так обращаюсь, мой член радостно вздрагивает, реагируя на гневный румянец, заливающий ее щеки. Когда с губ Лиама слетает это нежное слово, мне хочется встать и ткнуть его рожей в стекло, как я проделал это с Тони несколько минут назад.

Эвелина мгновенно меняется в лице. Она наклоняет голову набок и улыбается.

– Что ты сказал?

– Почему бы тебе не оставить нас в покое на минутку? – продолжает Лиам.

Очевидно, Лиам не замечает перемены в ее настроении.

Эвелина кладет свои изящные ручки на крышку большого письменного стола из красного дерева, опускает голову и, закрыв глаза, кивает взад-вперед. Ее губы беззвучно шевелятся, как будто она что-то подсчитывает.

– Давай же, Эви. Тебе не обязательно все это слушать, – настаивает Лиам, на этот раз ей подмигивая. – Я знаю, тебе нравится играть в босса, когда Скипа нет рядом, но это мужские дела, ладно?

Ее глаза приоткрываются, а взгляд становится острым, будто лезвие, когда она хватает со стола пару конвертов и серебряный нож для вскрытия писем, прежде чем направиться к двери, бросив напоследок:

– Ладно, я была неправа.

Я приподнимаю брови, удивляясь, что она так быстро стухла, но вновь ошибаюсь с выводами. Она вдруг подскакивает к Лиаму и с силой прижимает его к стене, прижимаясь к нему всем телом, нож для вскрытия писем упирается ему в промежность, а узкий каблук ее любимых сапог вонзается ему в ступню.

Он пытается оттолкнуть Эвелину, положив руки ей на плечи, и я порываюсь встать между ними, но быстро понимаю, что в этом нет необходимости. Она легко с ним справляется.

На самом деле это довольно комичное зрелище: невысокая девушка, меньше пяти футов двух дюймов ростом, обуздавшая здоровенного мужика, который выше ее почти на две головы.

Я откидываюсь на спинку стула, отчасти испытывая отвращение от осознания того, на что она способна, а отчасти восхищаясь силой, которую она так неожиданно демонстрирует.

– Знаешь, – начинает она. – Мне всегда было интересно, каково это – отрезать мужчине бубенчики.

Он снова пытается вырваться, но она переносит вес на ногу, острый каблук ее сапога впивается в ступню Лиама, и он стонет от боли. Руки у него напряжены, но даже этот громила не настолько глуп, чтобы пытаться дергаться, пока она держит острый нож возле его хозяйства.

Она задумчиво наклоняет голову.

– Может, мне потренироваться на тебе?

– Эви, перестань. Держи себя в руках, – голос у него напряженный. – Твой отец убьет меня, если мне придется причинить тебе боль.

– Что значит «держи себя в руках»? Я совершенноспокойна, – говорит она, оглянувшись на меня. – Люди, кажется, считают, что у меня проблемы с самоконтролем. Можешь в это поверить?

Она смеется, и я застываю на месте, разрываясь от желания встать и, наоборот, глубже вжаться в спинку дивана; жжение в бедрах – ничто по сравнению с охватившей меня паникой.

Лиам переводит взгляд на меня, и я… Черт возьми, я не знаю, что делать. Надо бы вмешаться и прекратить этот цирк; самоеправильное – положить конец этой ссоре, но какая-то часть меня, возможно, более мстительная, хочет, чтобы Эви продолжала. Вмешательство – это риск. На который я не могу пойти.

– О нет, – воркует она, обращаясь к Лиаму. – Брейден не сможет тебе помочь. Он заверил меня, что невероятно послушен и всегда выполняет приказы. – Ее рука вдавливает нож для вскрытия писем еще глубже в промежность Лиама. – Верно, щенок?

Он всхлипывает.

– Извинись, – требует она.

– Прости, – хрипло произносит он.

Она цокает языком.

– Настоящий мужчина. Даешь самую малость и ждешь, что мы этим довольствуемся. Скажи это искренне, Лиам, и тогда, возможно, ты не выйдешь из этой комнаты евнухом.

Он нервно сглатывает.

– Мне очень жаль, Эви. Я был неправ. Я больше не буду проявлять к тебе неуважение.

Она протягивает руку и дважды снисходительно похлопывает его по щеке.

– Хороший мальчик.

Отпустив Лиама, она разворачивается и быстро уходит, не удостоив его даже взглядом, как будто полностью уверена, что он не попытается нанести ей удар в спину. Однако я не отрываю от него взгляда ни на секунду. Так, на всякий случай.

Впрочем, я зря напрягаюсь. Он лишь прочищает горло, отрываясь от стены, и поправляет свою помятую одежду.

Эвелина возвращается к столу, поигрывая ножом. Когда она бросает на меня взгляд, я вижу на ее лице ухмылку. Мы с Лиамом храним гробовое молчание, и вскоре она это замечает.

Она хихикает, и, клянусь, еще ни один звук не вызывал у меня такого мороза по коже.

– О, успокойтесь. Я просто пошутила. Ты абсолютно прав, Лиам. Я здесь только для того, чтобы вести папины учетные книги. Я оставлю «бизнес» на ваше усмотрение, большие, сильные мужчины, – ее взгляд скользит по моему забинтованному запястью. – Вы, очевидно, и сами отлично со всем управляетесь.

Она вновь сдержанно улыбается, в ее глазах привычно сверкают насмешливые искорки. В этот момент я понимаю, что Эвелина Уэстерли точно не из «хороших девочек».

И ее абсолютно невозможно спасти.