Et lux perpetua luceat eis![17]

Цитата из «Реквиема», вот какое посвящение вписал он ей в книгу. А вместо имени поставил только букву «Г» с точкой. Книга называется «Разворот». Она еще не может поверить, что ей выпало такое счастье. Она целует букву «Г» с точкой. И не забудь подарок Агнес, кричит мама из коридора. Нет, кричит она в ответ, и ей на память приходит, как он морщит нос, когда какая-нибудь музыкальная композиция ему особенно нравится. И его черные очки. Да, кричит она в ответ и на миг закрывает глаза, вспоминая, как он только что в кабинете обнял ее перед самым уходом. И поцеловал в затылок. Слушай, поторопись, говорит мама, заглядывая в комнату и замечая, что дочь с книгой в руке стоит у окна и глядит в темноту, вместо того чтобы укладывать вещи. Тебе по крайней мере было хорошо? Да, очень, отвечает Катарина. Мама кивает. А когда поезд? В шесть двадцать восемь. С вокзала Остбанхоф? Да. Ну, ладно, тогда поторопись. Хорошо, что большую часть вещей она уложила еще вчера. Отпуск с подругой детства Кристиной Катарина запланировала давно. Задолго до того, как в пятницу села в автобус номер пятьдесят семь. У нее уже были планы на лето, но оно обернулось совсем иным. Вы уже решили, где остановитесь на первую ночь, прежде чем придете к Агнес? Нет, но что-нибудь придумаем.

Со своей подругой Кристиной Катарина семь лет сидела в школе за последней партой у окна и качалась на стуле. Перестаньте качаться. Перестаньте болтать. Когда темным зимним утром в окне сине-белой «клетчатой» новостройки напротив – в двенадцатом ряду снизу, в крайнем слева, – не загорался вовремя свет, она звонила, чтобы разбудить подругу. На переменах она пересказывала Кристине фильмы, которые показывали накануне, потому что у ее семьи не было телевизора. Иногда она ночевала у Кристины, иногда Кристина у нее, и каждый раз они болтали в постели до полуночи. А когда мама одной или другой заходила посмотреть, что они делают, они сразу притворялись спящими. То у Кристины, то у нее самой случался тогда приступ безудержного смеха. Вместе они пекли пироги, наряжались на маскарады, рыли пещеры, собирали макулатуру, ночью подавали карманным фонариком из окна в окно сигналы азбуки Морзе, играли в четыре руки на пианино, лакомились пудингом с фруктовым соком. Когда Кристина хотела поцеловать ее на ночь, что это было? Лучше было просто пожелать друг другу спокойной ночи без всяких поцелуев. Спокойной ночи. Но они всегда-всегда доверяли друг другу все свои тайны. Думаешь, я ему нравлюсь? Судя по тому, как он на тебя смотрит, да. А еще он вчера передал мне записку. Правда? Они делились друг с другом всем. Да угомонитесь вы, наконец! Или хотите спать порознь? Хотите, чтобы я вас развела по разным комнатам? Но потом, когда им было по четырнадцать, Кристина перешла в другую школу, год спустя поменяла школу и Катарина, а вскоре с мамой и ее вторым мужем Ральфом переехала в квартиру побольше. С прошлой осени Кристина изучает медицину в Дрездене. В последнее время они виделись все реже и реже, жаль, конечно, почему-то, может быть, их дружбу еще можно спасти? У Кристины всегда были белокурые волосы и веснушчатое лицо, вот и сейчас, в вагоне номер сорок три, в восьмом купе, на пятом месте, она совсем такая же.

Катарину от ее собственного детства в это утро отделяет целая вечность.

Десять лет тому назад у Ханса случился роман, почти столь же страстный. Завершился он одной июльской летней ночью в Будапеште. А что, если ее отъезд именно в Будапешт – дурное предзнаменование?

Проехав Прагу, они ненадолго остаются в купе одни, тогда Катарина закрывает окно, чтобы не мешал врывающийся ветер, и наконец рассказывает Кристине, что кое с кем познакомилась. Ах, ты опять влюбилась? – спрашивает Кристина. Нет, теперь это другое. И, пока Кристина звонко смеется, вспоминает субботнюю запись в дневнике, над которой, как заголовок, поставлено его имя, обведенное рамочкой. Он – писатель, говорит она, вынимает книгу из бумажного пакетика с бледными буквами. «Хорошая покупка доставляет удовольствие!» Кристина хватает книгу, и вот уже оттуда выпархивает фотография, которую ее влюбленная подруга вложила между страницами. Она нагибается за снимком, разглядывает его и произносит: А он не староват немножко? Ну да, отвечает она себе самой, у тебя всегда был оригинальный вкус. Лицо Кристины усыпано веснушками, как и раньше, и так, вероятно, будет всю жизнь. Без особого интереса она листает книгу, его книгу, книгу Ханса, еще до того, как сама Катарина без помех успевает ее открыть и посмотреть. Фотографию Кристина при этом держит в левой руке, возможно, слегка помяв. Наконец она отвлекается от перелистывания, вкладывает снимок обратно, возвращает книгу Катарине и спрашивает: А где же мы сегодня будем ночевать? Катарина убирает книгу в бумажный пакетик и тщательно прячет в рюкзак. Только потом она говорит, что ей дали вот какой совет: зайти в какую-нибудь многоэтажку, подняться на лифте наверх, оттуда в подъезд, а потом на плоскую крышу.

Опять ты со своими безумными фантазиями, говорит Кристина.

Два года тому назад на летних каникулах Катарина и ее первый друг Гернот на вокзале в Братиславе разложили на полу свои надувные матрацы в уголке, чтобы поспать. Когда к ним подошел следивший за порядком на вокзале полицейский, они перебрались на улицу, на скамейки у входа. Гернот улегся спать, закрыв лицо шляпой, и стал похож на мертвеца. Рано утром по пути на работу мимо них проходили молодые люди с портфелями под мышкой. Катарину это очень позабавило.

А где мы найдем такую многоэтажку?

Разыщем как-нибудь.

Когда его жена уходит к подруге, а Людвиг – побродить по городу, Ханс не выдерживает и трижды выкрикивает ее имя, эхом прокатывающееся по пустой квартире. Все четыре слога.

Дверь на крышу оказывается заперта. Когда Катарина, недолго думая, собирается разложить матрац в подъезде, а Кристина говорит, что ни за что тут ночевать не будет, рядом с ними открывается дверь квартиры, и на площадку выходит пожилая женщина. Вероятно, она услышала спор девушек и обращается к ним по-венгерски. Старушка понимает, что они обе устали. Она качает головой и, как гусей, жестом загоняет юных глупышек в квартиру. Там она перестилает им свою вдовью постель, а сама уходит спать в гостиную на диван.

Так и получается, что Катарина ложится рядом со своей подругой детства Кристиной в чужую супружескую постель, возле ночного столика с иконой и будильником, напротив лакированного платяного шкафа, и, глядя в темноту, снова принимается рассказывать о Хансе. Все снова будет как прежде, когда каждый разговор с подругой одновременно превращался в акт самоутверждения. Поэтому она и хочет начать свою историю с самого начала. С книжного магазина, с автобуса пятьдесят седьмого маршрута, с грозы. С того, как она остановилась под мостом, чтобы переждать дождь. Как потом вышла из-под моста, как у нее застрял каблук. А еще надо упомянуть о туннеле, о закрытом культурном центре, о том, как они пошли пить кофе в кафе «Тутти». Как хотели было разойтись, распрощаться, но потом он повернулся. Внезапно она осознает, что и его книга называется «Поворот». Ну хорошо, дальше. О дереве со странной прической, о коридоре, об огромной квартире. Как слушали музыку, как пошли ужинать в ресторан «Оффенбахштубен», как потом снова слушали музыку. Только, что это был «Реквием», она подруге не рассказывает. А потом они занимались любовью, говорит она.

Как, спрашивает Кристина, ты в первый же день с ним переспала?

Да, отвечает Катарина.

И насколько он старше, я забыла?

На тридцать четыре года, говорит Катарина.

Ты и правда спятила, говорит Кристина.

Неделю тому назад ее еще не существовало, по крайней мере, в том мире, где обитает он. Неделю тому назад в этом городе не было ничего, что могло бы оставить его одного. Но теперь она оставила его одного на целую неделю. Он должен работать, но единственное, о чем он сейчас может думать, – это она. И при этом он даже не знает, кто она такая. Уже вечером во вторник он пишет письмо и отправляет его до востребования на главпочтамт на улице Тухольского, так они договорились перед ее отъездом. Он пишет, что любит каждую ее ресницу, каждый ее шаг, каждый поворот ее головы, каждую ее улыбку. Может быть, «ресницу» – уже чересчур, может быть, это вычеркнуть? Он оставляет ее, но потом превращает точку после «улыбки» в запятую и печатает дальше: «но только не Твою душу, ее я еще не знаю». Обычно он пишет только строчными буквами, но в послании Катарине выбирает традиционную орфографию, чтобы не смущать. В среду у него совещание на радио, и на обратном пути он ненадолго выходит на вокзале Остбанхоф, он просто не в силах удержаться, и наносит визит платформе, с которой полтора дня тому назад ушел ее поезд на Будапешт. В четверг звонит его бывшая возлюбленная с Радио–1, он говорит, что на этой неделе у него нет времени. В пятницу с наступлением вечера он то и дело бросает взгляд на часы: ровно неделю тому назад, минута в минуту, они сели в автобус номер пятьдесят семь, вот сейчас, ровно неделю тому назад, они вышли из автобуса, вот сейчас прошли по туннелю, вот сейчас сидели в кафе, вот сейчас поехали на трамвае к нему домой. В кухне, куда она в тот день заглянула, он сейчас сидит за ужином со своей женой, Ингрид, и с сыном. Жена рассказывает о своей лаборатории, о спорах по поводу должности партийного секретаря, занимать которую никому не хочется, в том числе и ей. Теперь они перешли в гостиную и стали слушать музыку. Я схожу к друзьям, ладно? – говорит Людвиг. Хорошо-хорошо, откликается Ингрид, а Ханс кивает.

Агнес, подруга матери Катарины, говорит на странном, мягком немецком. Она освободила девушкам комнату своих уже взрослых дочерей и сказала: теперь вы – мои дочери. В комнате дочерей одна кровать стоит у правой стены, другая – у левой, и это вполне устраивает Кристину, которая не может забыть, что ее когда-то лучшая подруга недавно повела себя как шлюха. Вполне устраивает это и Катарину, которая вечером лежит в постели и читает книгу Ханса.

И хорошо он пишет?

Да, отвечает она подруге.

Но больше не говорит о нем ни слова.

Воспоминание Катарины о двух днях, проведенных с Хансом в Берлине, покрывает все, что она увидела и пережила в Будапеште, словно песок в старину – свежие чернильные записи. Шагая по площади Вёрёшмарти-тер, она думает: вот так же я, всего-то неделю тому назад, шагала по Александерплац и нежданно-негаданно набрела на собственное счастье. Глядя на Цепной мост через Дунай, она тотчас вспоминает, как на мосту Вайдендаммер взяла Ханса под руку. Он не вынул руку из кармана, однако у всех на виду они гуляли как влюбленная пара.

Мне надо готовиться к переводному экзамену по медицине, когда мы вернемся, а то каникулы уже почти кончились.

А у меня вообще нет каникул, говорит Катарина, только отпуск, шестнадцать дней в году.

Но раз твой новый друг все равно женат, то это не так уж и страшно.

Я подала документы на поездку в Кёльн, в августе бабушке исполняется семьдесят, говорит Катарина, не глядя подруге в лицо, усыпанное веснушками.

Правда? – спрашивает Кристина и на миг умолкает. У Кристины нет родственников на Западе, она никогда не получала посылок с «Нутеллой», стиральным порошком и колготками. Раньше девочки забавлялись, вычерпывая «Нутеллу» из Катарининых посылок ложкой прямо из банки, вместо того чтобы намазывать ее на хлеб во время завтрака.

Думаешь, тебе дадут разрешение?

Понятия не имею, говорит Катарина, это я узнаю, только когда вернусь в Берлин. Что такое Кёльнский собор по сравнению с церквями московского Кремля, слышит она голос Ханса.

Я и правда не могу поверить, что они отпустят на Запад девятнадцатилетнюю девицу, говорит Кристина.

Ну, посмотрим, говорит Катарина. Если мне разрешат съездить в Кёльн, то придется еще раз с ним расстаться, думает она.

Может быть, там все как здесь, говорит Катарина.

Может быть, соглашается Кристина.

В Венгрии каждому позволено открывать частное предприятие. Поэтому даже на задних дворах полным-полно лавочек, где продается одежда и аксессуары, которые дома, в Берлине, днем с огнем не сыскать. Например, широкие пояса. Рубашка бирюзового цвета. Платье с глубоким-преглубоким вырезом сзади. Если у тебя вот тут соскользнет лямка, останешься с голой грудью, говорит Кристина. Катарина покупает его, чтобы надеть на свидание с возлюбленным, но этого не говорит, а говорит только: Да ничего, что-нибудь придумаю. Могучий Дунай разделяет части города Буду и Пешт, но что, если Ханс за эту неделю передумает и решит с ней расстаться?

Агнес спрашивает вечером: где вы были, что посмотрели? И Кристина рассказывает. А Катарина тем временем ложится отдохнуть, она устала. Она уже забыла, как называются все эти улицы и площади, где она побывала с подругой.

Рано или поздно неделя заканчивается и в Будапеште.

Накануне отъезда домой Катарина покупает на большом крытом рынке овощи, каких никогда не видела ни в одном берлинском магазине, – padlizsánok, «падлижанок»; это баклажаны. Она приготовит их Хансу, как показала Агнес: нарежет кружочками, обваляет в сухарях и поджарит в масле. Вначале Катарина считала оставшиеся до встречи с ним дни, потом часы. А теперь, в поезде, время, которое ей предстояло выдержать без него, измерялось минутами.

Сначала Ханс считал дни, потом часы, а теперь, когда она, наверное, уже сидит в поезде, несущем ее обратно, в Берлин, он считает минуты. Однажды ему стало так плохо, что он не выдержал, поехал на Александерплац и заглянул в окно того кафе, где они побывали в первый день. За их столиком никого не было. Он решил, что именно так и должно было быть, но в то же время почему-то загрустил. Неужели он ожидал увидеть там самого себя вместе с ней, как если бы он одновременно сидел внутри и стоял на улице, словно разглядывая собственное изваяние в кабинете восковых фигур? Каждую четверть часа, которую он провел тогда вместе с ней, он вспоминает снова и снова, точно каждая из них – последняя. Что он будет делать, если она к нему не вернется? Как можно скорее уложит в постель другую, и снова превратит это воспоминание, которое с каждым днем, пока ее не было рядом с ним, все более завладевало его мыслями, в пустую, незначительную мелочь. Впрочем, как все сложится, он и сам не знает. Да и не хочет знать.