В моих сновидениях ты обратилась в маленького мертвого зверька, в комочек падали, такой я видел тебя с сентября по Рождество, и вокруг тебя с жужжанием роились насекомые, словно вокруг разлагающегося трупика.

В своих сновидениях я знал о тебе больше, чем наяву.

Ты казалось мне жуткой и зловещей, у меня было чувство, что ты что-то от меня скрываешь.

Но я не хотел этого знать.

С прошлого Рождества эти сны прекратились, и тогда я окончательно распался на Ханса № 1 и Ханса № 2.

Катарина сидит за столом, а за окном идет снег, и зимняя ночь становится от него светлее. Глаза у нее все еще красные и заплаканные после позавчерашнего юбилея ее проступка, которому исполнился год. У него в кабинете она сказала Хансу, что, собственно, не хочет больше жить, и он сказал, что тоже хотел бы умереть как можно скорее, вот только он слишком труслив, чтобы покончить с собой. Потом они, поскольку в кабинете нет дивана, легли на пол и соединились, чтобы между их телами не могла просочиться мысль о том, какой она будет после смерти, мысль о том, каким он будет после смерти. Они никак не предвкушали радость, не думали об отречении, не заключали сделку и не видели в соитии никаких знаков. Оно просто случилось и ничего не значило, кроме самого факта. Как только Катарине пришло это в голову, она снова почти ощутила надежду. А Ханс подумал, что ровно год тому назад она вот так же лежала на полу с другим.

На восемнадцать тридцать заказан столик в «Ганимеде», там, пока они ужинали, перед ними склонился скрипач, наигрывая мелодию и тихо напевая арию Сильвы из оперетты Кальмана, «Как сладко не любить, а только быть любимой./ Поклонников терзать и слыть неумолимой»[49], и в тот же миг скатерть лопнула наискось по всему столу, и между его и ее тарелкой, посреди винных бокалов, графинов с водой, ножей, вилок и ложек разверзлась бездна, и Хансу и Катарине пришлось с содроганием заглянуть в пропасть, откуда на них повеяло холодом. Вовремя, ничего не скажешь, произнес Ханс, сунул руку в карман пиджака и, примерно в тот же час, когда ровно год тому назад во франкфуртском театре завершилась постановка «Лебединого озера», передал ей пятую кассету. Сторона A. Сторона B. Шестьдесят минут.

Ханс № 1, который хотел тебе доверять. Простодушный, ничего не подозревающий, он слепо шагал назад, удаляясь от зрелости к юности, обращая вспять свой жизненный опыт, забывая то, что ему полагалось знать, пока снова не превратился в подростка, со всей свойственной этому возрасту бесконечной глупостью. Ханс № 2 замечал твою уклончивость и уловки, ведь Франкфурт уже вторгался в нашу берлинскую жизнь, но Ханс № 2 должен был хранить молчание, ему не давали слова.

Полный и окончательный разрыв между Хансом № 1 и Хансом № 2.

Одному из них пришлось погибнуть, исчезнуть.

Теперь я не знаю, смогут ли они когда-нибудь встретиться.

В любом случае я больше не могу поручать Хансу № 1 планировать наше будущее.

А Ханс № 2 уже тогда не верил ни в какое будущее.

На черных ветвях большого каштана сейчас лежит снег. На всем городе лежит снег. В последние дни все сделалось медленным и тихим. Вся жизнь так видится отчетливее, словно сквозь увеличительное стекло. Мамы по утрам везут в детский сад малышей на санках. Так мама возила и Катарину, когда та была маленькой.

Главным дельцем, которое ты провернула за полгода, проведенные во Франкфурте, была не любовь, а обман. Ты безудержно гордилась тем, как хитро умеешь обманывать!

А в ответ на мои вопросы отмалчивалась: у этого твоего знакомого есть подруга? Понятия не имею. Понятия не имею! Ты учитывала, что Ханс № 2 тебе не доверяет. При этом я его сдерживал, а тебе предъявлял только Ханса № 1.

Ты обманула самое себя и меня, и я обманул тебя и самого себя.

Мы оба в это время стали ненастоящими, фальшивыми. Все лишь прошлогодний снег, пена.

Волчье ущелье режиссер вначале задумывал осыпать черным снегом, медленно падающим с мостков осветителя. «Тебя ждет верное паденье!» Катарину удивило, что черный снег вообще существует. Его производит государственное предприятие «Снеговой завод»? В свете софитов черный снег оказался совсем не черным, а светло поблескивающим, потому что был сделан из пластмассы. «Пластмассы и эластики из Шкопау» – один из трех рекламных слоганов, дозволенных в стране и размещенных на берлинском мосту Янновиц. Каждый раз по дороге в училище она проходила мимо этого слогана. Поездка на озеро Хелена со всеми вытекающими отсюда последствиями, как раз произносит Ханс. Одна певица вдохнула искусственные снежинки и чуть не погибла. После этого Катарине пришлось уволочь все пять мешков на склад, где они, вероятно, до сих пор лежат и не тают.

О случившемся в этот последний год я не вспоминал, не вызывал его в своем воображении, а проживал день за днем. И только тогда осознал, что все произошло в реальности. А как с этим справиться, еще не понимаю.

Когда голос Ханса замолкает, Катарина какое-то время еще сидит за столом, с наушниками на голове, словно занесенная снегом, слышит шорох собственной крови, текущей по жилам, и смотрит на то, что записала. Рядом с фрагментами речей Ханса она кое-где нацарапала на полях: «Не важно, говорю я или молчу, – все обращается против меня». Рядом с другой строкой написано: «Да, а почему бы?» А в другом месте опять: «Обстоятельства были просто обстоятельствами, не более».