Всего в каком-нибудь часе езды от Берлина.

В принципе все произошло прямо у меня на пороге.

Только, удовлетворяя свои желания, ты отдалилась от меня на целые континенты.

Ты могла бы взять пример с Ингрид. Не успели мы познакомиться, как разлучились на два года, жили в разных городах. Нас разделяло четыреста километров. И мы это выдержали.

В третий раз Ханс наговорил для нее кассету. Сторона A. Сторона B. Шестьдесят минут. Каждый раз это одна и та же кассета. Каждый раз, после того как она ее прослушает, он забирает ее у Катарины, стирает то, что сказал прежде, и записывает свои новые вопросы и комментарии. Словно пишет для нее только мелом. Берет губку, стирает, снова пишет, опять стирает. Если бы не листки с ее заметками, ей могло бы показаться, что ей все приснилось. Если бы он не завладел ее мозгом, от всего этого ничего не осталось бы. Ее мозг – его бумага.

Разве я смогу когда-нибудь снова на тебя положиться?

Если все, что связывало нас прежде, для тебя ничего не значило?

Откуда мне теперь черпать уверенность?

Я пытался обмануться, но больше я этого не допущу.

Бывало, что, когда она встречалась с другом или подругой, пока он сидел за новой записью для нее, ей становилось стыдно. Может быть, она действительно жестокая и равнодушная, если смеет развлекаться, пока он страдает?

В шею я больше не хочу тебя целовать, ведь ты отдала ее другому.

Да и твое плечо, округлость которого я ощущаю своей ладонью, меня больше не радует, ведь ты отдала его другому.

Отвращение мое все растет.

Шок пускает корни.

Хотя сентябрьская свадьба и была игрой, одновременно она задумывалась как символ, который воспринимался серьезно.

По крайней мере, мной.

А ты явно смотрела на нее совершенно иначе: как на удобную основу для измены.

Мы когда-нибудь оценивали что-то точно так же?

Ты была для меня святыней, а теперь ты насквозь земная.

Ты просто делаешь, что хочешь.

Насколько все это было для меня серьезно, ты, оказывается, никогда не понимала.

Наше будущее, каким мы его себе представляли, обрушилось.

Впереди больше ничего нет.

Не говоря уже о совместном ребенке.

Или ты думаешь, что для такой, как ты, при первой же возможности бросившей меня в беде, я разрушу все, что до сих пор меня поддерживало и утешало?

Тогда мне остается одна судьба: ждать одинокой старости.

Сторона A. Сторона B. Шестьдесят минут. Когда наступает тишина, Катарина записывает на чистом листе: я не хотела бы, чтобы меня разрезали на куски, я хотела бы гроб. И полное имя ниже, и дату. С кем бы ты ни сражался, конец всегда встречаешь в одиночестве, давным-давно сказал Ханс. Но в данном случае она сражалась сама с собой. Однажды, еще пытаясь защититься, она заговорила о шизофрении, но он на это только устало улыбнулся и сказал, что ей не стоит напускать на себя загадочность. Она-де самая обычная. Среднестатистическая, посредственная. Как все. Выходит, если она сейчас уйдет из жизни, то попытается тем самым отчасти снять с себя вину. Не только ради него, но и ради себя самой она должна мучительно осмыслить все стадии своей вины, не прибегая к уловкам и отговоркам, не уходя от ответа, не используя никакой сознательной тактики. И радоваться, если он хочет ей в этом помочь.