А теперь все неудержимо сползает, скатывается, обрушивается вниз, как в бездну, в этот январский день. Теперь одна жизнь оказывается неразрывно и непоправимо связанной с другой. Теперь за свое берлинское счастье Катарина платит франкфуртским, и наоборот. Однако она по-прежнему называет Вадима братом, иногда они стоят в мастерской, прижавшись друг к другу, ничего больше, иногда Катарина вспоминает, как он в тот сентябрьский вечер сварил ей кофе и приютил ее, когда она не знала, куда податься. Утром она прислоняется к чужому плечу, после полудня едет в Берлин, спит с Хансом, а по вечерам, когда он опять сидит в кругу семьи за ужином, пишет: «Счастлива, как в тот день, когда ты ненадолго попрощался со мной, а потом обернулся и возвратился ко мне». Точно так же она сейчас оборачивается, чтобы увидеть их общее прошлое. Разве не мог бы Ханс служить не на радио, а заведующим литературной частью во Франкфуртском театре? В своей октябрьской передаче он поставил все те музыкальные композиции, что они слушали вместе: «Хорошо темперированный клавир» Баха, симфоническую поэму Вагнера «Идиллия Зигфрида» и «Искусство фуги» того же Баха. И она сидит ночью в своей крохотной франкфуртской мансарде и слушает голос, самый родной и близкий на свете, по маленькому, на шести батарейках, радиоприемнику, который дала ей с собой в дорогу мама. От Франкфурта до Берлина ехать час. Обратно столько же. Но Ханс приезжает только один раз, в ноябре, чтобы прикрепить ей на дверь розу, сделать сюрприз, зная, что она в это время в Берлине. А если он ей не доверяет? Или он даже уже бросил ее? А теперь все неудержимо сползает, скатывается, обрушивается вниз, как в бездну, в этот январский день, иногда даже как будто раздается скользящий, свистящий звук, сначала тихо, потом все громче и громче. «Счастлива чудесно, глубоко и проникновенно, пишет она Хансу, словно только что влюбились, как при первой встрече». И несмотря на это, уже не понимает, не таят ли ее слова в себе ложь, не стоит ли на самом деле искать правду в другом месте. Невозможность сосредоточиться, досада и грусть. За эти полгода у Ханса выдаются всего две свободные ночи, и тогда они встречаются в берлинской квартире Катарины, тогда они спят друг с другом, а потом идут куда-нибудь ужинать, вечером слушают музыку, вместе чистят зубы и ложатся в постель, а на следующее утро вместе завтракают. Как и было в их совместном быту, кончившемся ровно полгода тому назад. В той жизни, которая больше ей не принадлежит, Катарина по-прежнему чувствует себя уверенно. Как-то раз Ханс берет ее с собой в буфет Немецкого театра, там сидит Хайнер Мюллер, похожий на мудрого индейца, и дружелюбно ей кивает. В другой раз Ханс приводит ее к себе в кабинет, сбрасывает все с письменного стола, нагибает ее, прижав лицом к жесткому дереву, и берет ее сзади. У них всего полчаса до того, как к Хансу придет Вайгель, заведующий литературной частью Немецкого театра, и когда он стучится в дверь, Катарина уже идет к метро, с еще не остывшими от любви щеками. А на тот же стол теперь кладут эскизы программки. На репетиции «Предателя» Ханс ее не берет, а то вдруг кто-нибудь догадается. Только раз выходит к ней во время перерыва, сидит с ней минут десять на площади напротив Немецкого театра, выкуривает сигарету, провожает Катарину до дома ее мамы, до которого каких-нибудь сто метров. Там она жила, когда он с ней познакомился. В тамбуре, где они теперь прощаются, пахнет так же, как в первый его визит. В подъезде полумрак. Ее комната и кровать с вертикальными прутьями. Разве он не слышит похожий на тихий свист скользящий звук? А разве она не слышит? «Туристическая компания в роли Загса», – говорит он в тот день, когда они получают в туристической компании бланк заявления. А потом в бар торгового центра, чтобы за бокалом шампанского обсудить поездку: следующим летом они отправятся в Москву! А когда доберутся до Москвы, обретут самих себя. Она принесла ему фотографии: она сама в фате, сшитой из гардины, он называет снимки «очаровательными» и прячет конверт в карман. С тех пор как его жена нашла тогда дома ее письма, все, что дает ему Катарина, он прячет у себя в кабинете, ключ от которого есть еще у его бывшей возлюбленной с Радио–1, разве он забыл? Как-то раз, в его отсутствие, его бывшая заявляется туда, находит фотографии юной невесты и проклинает его, когда он переступает порог. Вперяет в него взор янтарно-карих глаз, отбрасывает со лба волосы, указывает на него перстом и обрушивает на его голову проклятия. Неужели правда проклятия? Выходит, Просвещение двести лет старалось напрасно? Ханс вытесняет ее из квартиры. Одно за другим, все смещается с мест, приходит в движение, как галька при камнепаде, все обрушивается в бездну, вплоть до последнего камешка, подчиняется силе земного притяжения и съезжает вниз, увлекаемое более крупными булыжниками, но вместе с тем уносит с собой другие, поменьше. Двадцать восьмую годовщину своей свадьбы Ханс, начиная с полудня, празднует с Катариной, «прекраснее, чем тогда», отмечает Катарина у себя в дневнике. «Планерка в художественной мастерской», записывает она в какой-то другой день и помнит эту планерку, но помнит также, и как Вадим в пустой администраторской поднял кверху ее блузку и поцеловал ее груди, потому что целовать ее в губы она ему по-прежнему не разрешала. Именно в этот вечер Ханс ей не позвонил. Неужели он все видит? Как Господь Бог? Нет, Ханс не Бог, в его записях значится: «вечером мучительный разговор с той, от которой давным-давно ушел, но которая не хочет этого принять и всячески сопротивляется». Не только близкое, но и более далекое сплошной стеной соскальзывает вниз, обрушиваясь в этот январский день, как в бездну. Катарина идет гулять по набережной Одера, глядя, как в черную воду падают и тотчас же тают на водной глади снежинки, она клянется, что покончит с этим ложным чувством, но покончить с ним не может, в Берлине она идет с Хансом на фильм Годара «Имя: Кармен», во Франкфурте с Вадимом на «Дона Карлоса», на Алексе она стоит с Хансом у закрытых дверей готической церкви, изнутри доносится Моцарт, «Реквием», их «Реквием», музыка их первого вечера, входить уже поздно, да и билетов у них нет. Десять минут стоят они у тяжелой свинцовой двери и прислушиваются. С Вадимом она делает эскиз плаката, с Хансом бродит по заснеженному кладбищу в Панкове в поисках могилы Эрнста Буша. Однажды они с Хансом случайно сталкиваются на углу в районе Пренцлауэр-Берг, как незнакомцы. Все сползает вниз, но движение незаметно и столь замедленно, что издали его не различить. Ханс, может быть, Вадим в меня влюблен. А ты? А я? Хорошо было бы, если бы она могла обсуждать с Хансом не просто многое, а вообще все, но это означает требовать невозможного. Как-то раз она сказала Хансу, что свою любовь к нему ощущает как любовь к матери. Она есть для нее нечто само собой разумеющееся, естественное, правильное. К матери? – спросил он и покачал головой, но уточнять не стал. К концу года его охватывает беспокойство, словно он задыхается, словно времени у них остается все меньше и меньше: и на выставки он хочет с ней сходить, и фильмы посмотреть, и оперу Дессау «Осуждение Лукулла» наконец вместе с ней послушать он уже давно собирался. Может быть, его просто пугает ее близость? Или их любовь и вправду исчерпала себя с тех пор, как Катарина стала ездить в Берлин только в гости? Три раза он приходит к ней с пластинкой под мышкой, но каждый раз все ограничивается кофе, шампанским и сексом. Это теперь много или мало? Чтобы возникло недоразумение, достаточно одной секунды, чтобы началась ссора, достаточно одного необдуманного слова, а ночи для примирения у них теперь нет. Катарина едет готовить гастроли в Хойерсверду, вечером в телефонном разговоре Ханс опять забыл название этой «дыры», как он выражается. Кристоф Хайн на Съезде Союза писателей потребовал отменить цензуру, и государство не отправило его за решетку. Все зубы потеряло это государство, жалкий, старый пес. Она понимает, что это значит? Она не может разделить его повседневную жизнь, а он – ее. А мы не можем быть как брат и сестра? Вадим стоит с ней на пустой сцене у трибуны, оставшейся от какой-то постановки, и, глядя вниз, на черный дощатый пол, едва заметно качает головой. У всего всегда две стороны, сказала тогда в Кёльне ее бабушка. Правда у всего-всего? В шляпке с вуалью встречает Катарина Ханса после обязательных занятий в партийной школе, в другой раз надевает пояс с чулками, но ее театральный костюм скрывает больше, чем дает увидеть. Ханс отговаривается усталостью, совершенно непостижимой, и советует ей лечь в постель, отдохнуть, словно врач, укладывает он ее и сам усаживается рядом, хотя она не больна и не устала. В канун Нового года вместе с Сибиллой и еще несколькими приятелями она стоит на одной берлинской крыше, глядя вниз, на простирающийся перед ней слепой город. В начале года Ханс запрещает ей каждый вечер приезжать на поезде в Берлин, если следующим утром ей снова на работу, запрещает спасаться бегством из Франкфурта, где живет Вадим, который больше не хочет быть ей братом. Запрещает, потому что ему ее жалко, как он уверяет? Она получает условный срок? Или приговаривается к изгнанию? В ньютонах измеряется сила, придающая массе ускорение. Вадим дарит ей кусочек дерева, который вот уже много лет лежит у него на письменном столе, вообще-то ничего особенного. Ханс позирует ей обнаженным, при этом он сидит и слушает Хорошо темперированный клавир, одновременно читая ноты. Чтобы согреться, он потом ныряет в постель, и Катарина к нему присоединяется. «Неожиданный, единственный, близкий». В середине января Катарина представляет свою папку с работами на конкурсный отбор в Высшую школу искусств. Неужели осенью она поступит? А Ханс тогда будет жить с ней? Однако надежда никак не откликается и пропадает беззвучно, словно она утратила уверенность в себе, свою точку опоры в будущем. Обнаружив на складе реквизита хлыст, как две капли воды похожий на тот, что фигурирует на эротических фотографиях, она тайком забирает его и привозит Хансу в Берлин. Приносит его в пластиковом пакете с вокзала Остбанхоф прямиком в «Аркаду». Таскает с собой в пластиковом пакете средство для повышения потенции. Приятно знать, чтó у нас впереди? Да, приятно. Но провести в Берлине целый день она опять сможет только через неделю. Предвкушение и так далее, говорит Ханс. Уж не выкупается ли она так из рабства, в которое добровольно сама себя обратила? «Приятно разгуливать по городу с такой вещицей в пластиковом пакете», отмечает она вечером в записной книжке. Не исключено, что Ханс время от времени, когда она уходит в душ или засыпает, читает ее записную книжку. Не исключено также, что притворство уже стало ее второй натурой. Слепой, слепой раскинулся перед нею город, как потускневшее зеркало. Но разве она не слышит шума, от которого меркнет зрение? Сколько жизни в этом шорохе, и рокоте, и скользящем свисте, и грохоте падения, сколько чудовищной силы во всем, что пришло в движение.

На следующее утро Катарина снова уезжает во Франкфурт.

Поначалу все шло медленно, а потом все быстрее и быстрее, и вот наконец достигает дна, куда обрушилось, наконец низвергается в бездну, сквозь жерло которой и ведет единственно путь в зазеркалье. До полуночи вырезает Катарина бутафорию из картона, Вадим рисует эскиз декораций для новой постановки, сначала они слушают балет «Лебединое озеро» по внутренней трансляции, а когда раздаются аплодисменты, выключают громкоговоритель. Им полагается уйти из театра до того, как вахтер отправится в еженощный обход, но вместо этого, заслышав его шаги, они гасят свет, забираются под стол и затихают. А Ханс тем временем, сидя в своей супружеской берлинской квартире (Ингрид уже спит), начинает письмо к Катарине, каких еще никогда не писал. Пройдет какая-нибудь неделя, и хлыст с легким свистом пролетит по воздуху и звонко ударит по попке этой девочки, которая хочет, чтобы он ее наказал. Они отведут целый день, с десяти утра до шести вечера, чтобы все испробовать хорошенько. В письме, которое начинает Ханс, тридцать четыре раза встречаются слова «член» и его синонимы «орган» и «Он». Пока Катарина впервые позволяет Вадиму поцеловать ее в губы, Ханс в тексте своего письма восемь раз повторяет слово «развратный». Пока она сама снимает с себя свитер, пока Вадим расстегивает на ней блузку, пока она наконец не запускает руки под его футболку и не обнимает его тело, ощущая пальцами гладкую, теплую и упругую кожу, Ханс шесть раз пишет слово «вульва». Шесть раз повторяет слово «бедра», семь раз – слово «влажный». Пока Катарина и Вадим сбрасывают с себя всю одежду, предмет за предметом, и пока они, извиваясь, приникают друг к другу на полу мастерской среди обрезков бумаги и картона и неоконченных декораций, пока под их шелест и шорох Катарина запускает руки Вадиму в волосы и привлекает к себе его голову еще ближе, так что ее уста и его уста смыкаются неразделимо, Ханс три раза употребляет слово «эрегированный» и три раза его синоним «возбужденный», а слова «язык», «облизывать» и «кончик языка» в общей сложности восемь раз, слово «раздвинутые» – два раза, когда Катарина наконец перестает противиться своим желаниям и желаниям Вадима, когда все растворяется и сливается воедино, Ханс сидит в Берлине за своим маленьким письменным столом в эркере и нанизывает одно за другим предложения, в которых двенадцать раз встречается слово «трахать», по одному разу слова «стонать», «сиськи», «сосать», но двадцать один раз слова «попа», «задница» и «сзади». Когда Катарина начинает исследовать тело Вадима и внезапно ложится на него, когда она поглощает его целиком и выпивает до капли, и он поглощает ее целиком и выпивает до капли, может быть, только когда они успокаиваются и ложатся рядом, абсолютно обнаженные и абсолютно близкие, так что дыхание одного превращается в дыхание другого, Ханс использует по одному разу слова «наказание», «изнасилование» и «насилие».

Происходит же это в ночь с 19-го на 20 января еще юного 1988 года.