Полгода тому назад, когда они въехали в квартиру, все было покрыто пылью, тут ведь давно никто не жил. И вот теперь квартиросъемщик решил именно послезавтра приехать в гости, так сказать, вернуться в свою прежнюю жизнь. А предупреждает он об этом только сегодня.

Ханс вытаскивает кнопки, которыми приколота к столу оберточная бумага, и сворачивает ее. Она вся покрыта пятнами красного вина, цитатами из работ Ленина и заметками, сделанными им для следующей радиопередачи. А еще там записан адрес магазина «Оптика». Теперь ему нужны очки для постоянной носки. Катарина нашла ему золотую оправу, на следующей неделе очки будут готовы. Когда он снова станет мужем Ингрид.

Позавчерашняя записка еще лежит на столе. «Куда ты пропал?» написала Катарина два дня тому назад и нарисовала внизу сердечко. Партсобрание продлилось дольше, и потому, когда он вернулся, она уже ехала в Лейпциг к отцу. Новый стиль советского руководства внушает им страх. Мы и дальше будем сверять часы, но работать – по местному времени, говорит министр культуры Гофман. «Куда ты пропал?»

Он вкладывает записку в свой календарь.

Катарина завтра первым же поездом вернется из Лейпцига, чтобы помочь ему собрать вещи и освободить жилье.

Он убирает в сумку кассеты с музыкой Бетховена, которые так часто слушал, пока она спала.

Книги, пуловер, зимняя куртка, три бутылки пива.

Заварочный чайник, который подарила ему Катарина, пусть лучше возьмет она. Дома у него чайник уже есть.

Дома.

Если бы Ингрид узнала о планах, которые он строит с Катариной, то, разумеется, не согласилась бы принять его снова. Но все знать ей ни к чему. В сущности, и он не знает, что будет через год.

Живя с Катариной в чужой квартире, он потратил немало усилий, чтобы обустроить ее жизнь. Он основательно снабдил ее всем, что ему близко и дорого и где он чувствует себя как дома. Познакомил ее с Бахом, Бетховеном, Брехтом, Бушем, Робертом Вальзером, Верди, Гойей, Грюневальдом, Джотто, Кафкой, Томасом Манном, Марксом, Моцартом, Неером, Стайнбергом, Хаксом, Шопеном, Эйслером. В алфавитном порядке. Порядок есть страх перед хаосом. А что, если он создал себе из ее юной плоти просто более красивое, гармоничное отражение? Обрел в своем одиночестве кого-то, кто может ему ответить? Или он действительно разделил с нею все это из любви? Так или иначе, именно она стала причиной его изгнания. Любовь, любовь, любовь, негромко произносит он вслух, и внезапно это слово кажется ему пустым, лишенным всякого смысла.

Что, если после того, как они уедут отсюда, эти четыре стены Катарины тоже вдруг рухнут и все, что он с таким трудом пытался в этих стенах закрепить и упрочить, развеется ветром, унесется в пустоту?

Катарина должна теперь методично разобрать на части ту жизнь, которую любила. Должна, и не в силах это сделать. Она не может просто ускользнуть, именно здесь, где она была счастлива, как никогда прежде, ей предстоит вместе с каждой вещью заново отказываться от себя самой, еще раз осматривать каждый предмет, составлявший малую толику ее жизни с Хансом, и решать, что с этим предметом делать. Выкинуть? Или положить в одну из двух больших дорожных сумок, которые она принесла? Она не в силах выбросить пакетик супа трехдневной давности. Последний вечер их совместной жизни. Суп со спаржей, розничная цена одна марка пятьдесят пфеннигов. Ее счастье произведено на государственном предприятии, и дешево: всего-то полторы марки, разогретое на плитке с одной-единственной конфоркой, которая у них здесь была.

Ханс вчера уже начал собирать вещи, а сейчас вышел за покупками со списком, который она заранее ему составила:

Ведро для мусора

Сиденье для унитаза

Чай

Бечевка

Лампочки

Прежде чем они здесь поселились, она иногда ходила с ним за покупками по спискам, которые составляла его жена. Катарина до сих пор хорошо помнит ее почерк.

Сыр (гауда)

Хлеб для тостов

Картошка

Эберсвальдские сосиски

Масло

Неужели теперь опять все будет так? Неужели будущее как две капли воды должно быть похоже на прошлое? Хотя Катарина этим же летом получит собственную квартиру, об этом позаботился ее отец, хотя практика в театре во Франкфурте-на-Одере продлится всего год, хотя Ханс недавно заговорил о разводе, а ребенок, которого они хотят завести попозже, уже получил имя Каспар или Иоганн, несмотря на то что пока не появился на свет, хотя Ханс ей, а она ему в тех случаях, когда она или он в этом сомневались, говорили о своей любви и о том, что это навсегда, – и все-таки прощание с этим импровизированным приютом ощущается как прощание навеки. А поскольку ей не хочется плакать на глазах у Ханса, чтобы не стало еще хуже, еще мучительнее, она, воспользовавшись его отсутствием, плачет сейчас. Плачет, пылесося, плачет, убирая кухню, плачет в ванной, отчищая душевую кабину и раковину, ненадолго перестает плакать, когда спускается вниз отнести бутылки, и снова начинает плакать, едва вернувшись в квартиру, плачет, снимая со стен картины, которые они повесили вместе с Хансом, и вместо этого опять достает из ящика стола и развешивает картины квартиросъемщика № 2.

Сиденье, с которым возвращается три часа спустя Ханс, устанавливает на унитазе она, ведь ей известно, какое отвращение внушает ему все, что исчезает в таком сливе. Крышку унитаза всегда надлежит держать закрытой, выучила она в их совместной жизни: унитаз должен выглядеть как обычный предмет мебели. Вернувшись в комнату, она видит, как Ханс засовывает все громоздкие вещи, не поместившиеся в его чемодан, в две огромные черные сумки, которые она принесла с собой. Она уже успела сама уложить в них три времени года: зиму, весну и лето. Теперь он запихивает туда ко всему прочему толстый альбом репродукций Грюневальда, лампу для письменного стола и картины, которые она сняла со стен, а еще три пары своих ботинок и заварочный чайник, который она ему подарила. От целой жизни распухают сейчас две огромные черные сумки, неужели они и дальше будут раздуваться? Неужели они сами живые? Неизвестно, как она донесет их до дома. У тебя плохое настроение, спрашивает он. Плохое настроение? Он что, и любовь тоже уложил в сумки? И поэтому они такие тяжелые на вид? Сама себе она кажется травинкой, когда поднимает одну правой рукой, а другую – левой, и, пошатываясь, выходит первой, поворачиваясь на пороге боком, чтобы пройти в узенькую дверь новостройки, он берет свой чемодан и сумку через плечо, закрывает за собой дверь и запирает на ключ. Внизу, на автобусной остановке, она не выдерживает, и по щекам у нее снова бегут слезы. Он видит это, недовольно качает головой и уходит, оставив ее без единого слова прощания.

На следующий день, вновь въехав без помех в супружескую квартиру, он стоит у нее под окном и насвистывает первые такты «Маленькой ночной серенады», мелодии, служащей им условным знаком.