Церковный колокол отзвонил половину седьмого в тот самый момент, когда фаэтон промчался мимо последних домишек Мелена. Кучер дождался следующего поворота дороги и остановил лошадь под купой деревьев. Затем он достал из-под плаща кинжал и перерезал путы на руках пленника.

– Черт возьми, Франсуа! Объясните вы, наконец, как вам удалось все это провернуть?!

Пока Валантен массировал запястья, восстанавливая кровоток в ноющих кистях, Видок спрыгнул на землю и обошел фаэтон, чтобы зажечь два фонаря, прикрепленных позади. Вид у него был крайне лукавый и самодовольный.

– Признайтесь, мой юный друг, сюрприз был что надо! Клянусь дьяволом, у вас глаза чуть на лоб не вылезли, когда солдафоны втолкнули вас в тот чертов кабинет!

– Еще бы! Я ждал чего угодно – в основном худшего! – но уж точно не думал, что окажусь лицом к лицу с вами. Особенно после того, как тот жандармский капрал расписал мне перспективы. Так как же, черт побери, вам это удалось?!

– Проще простого! – Бывший каторжник снова взялся за поводья, щелкнул хлыстом в воздухе, и фаэтон бодро покатил в сторону Парижа. – Я задвинул подальше рефлексы бывшего рецидивиста и вспомнил, что заделался полицейским, да еще, скажу без ложной скромности, одним из лучших во Франции.

– И что же? Я ведь велел вам мчаться прочь во весь дух, чтобы доставить документы Фуше в безопасное место.

Видок изобразил обиженную мину.

– И еще сказали, что вы быстрее и проворнее меня!

– Но это же чистая правда! – расхохотался Валантен.

– Может, и правда, да только, несмотря на все ваше фанфаронство, я опасался, что, если вас, такого быстрого и проворного птенца желторотого, поймают-таки лакеи судьи, вы в один миг окажетесь под арестом. А я не мог вас бросить одного в таком скандальном положении, тем более что чувствовал себя виноватым в том, что вы в нем оказались. Так что признаюсь без обиняков, я не последовал вашим указаниям. Покинув частную территорию председателя Поэрсона, я направился прямиком в местную жандармскую управу, рассудив, что в отсутствие хозяина лакеи Поэрсона, скрутившие вас, скорее всего, кинутся за помощью к ближайшим представителям правопорядка.

– Вот это всем дерзостям дерзость! – восхитился Валантен.

– Я всегда был уверен, что Фортуна улыбается отважным, – скромно потупился Видок. – Представьте себе маленькую казарму, объятую сладкой дремой в теплый весенний вечерок. И вдруг – тревога, спасайся кто может, мама дорогая, караул! Из Парижа к ним свалилась большая шишка! Представьте себе, как этот дремотный мирок всполошился да забегал, выпрыгивая из штанов!

Зная Видока – его умение пускать пыль в глаза и принимать начальственный вид, – Валантен легко представил себе эту сцену, довольно, надо сказать, пикантную, но гораздо больше его интересовало, что за байку шеф «Сюрте» сочинил для руководства жандармерии.

– Так что же вы им сказали, Франсуа?

– Что я охочусь за опасным грабителем, заслужившим прозвище Бич Божий, и что, если мои сведения верны, этот негодяй как раз сейчас готовится совершить крупный налет в их славном городе Мелене. И представьте себе опять же, что и десяти минут после этого не прошло, а в управу вдруг врывается личный лакей председателя Поэрсона и заявляет, что он с коллегами поймал вора на краже в доме их хозяина, но означенный вор отказывается говорить, куда он дел награбленное добро. Догадываетесь, с каким облегчением тамошний старший жандармский офицер спихнул на меня это дело?

– Должен признать, вы все разыграли как по нотам. Однако, когда вы начали настаивать на том, что немедленно повезете меня в Париж, я думал, жандармы не позволят вам это сделать и попросят хотя бы дождаться возвращения домой судьи Поэрсона. Кстати, вы не боитесь, что господин председатель может в дальнейшем устроить вам неприятности?

– Меня бы это очень удивило, тем более что не позднее, как завтра вечером, я собираюсь вернуть ему оба портфеля с сопроводительной запиской, в которой поведаю, что у вас был сообщник, чье имя и адрес вы в конце концов любезно мне предоставили. Вновь обретя содержимое сейфа, Поэрсон проникнется ко мне безмерным доверием, а инцидент будет исчерпан. Само собой разумеется, предварительно мы изымем из волшебных портфелей все интересующие нас документы.

– Нас?!

– А чего вы ожидали, друг мой? Что папаша Видок подержит в лапках секретный архив Фуше, да и выпустит, не потрудившись пополнить собственную коллекцию важных досье? Ну еще чего! А теперь, если вы хотите с пользой провести ближайшие несколько часов, которые у нас займет дорога до Парижа, можете уже начинать рыться в этих драгоценных бумажках. – Видок указал подбородком через плечо на закуток для багажа за банкеткой в маленьком фаэтоне. – Портфели там, а света каретных фонарей вам должно хватить.

Валантен без промедления схватил первый портфель, пристроил его у себя на коленях и расстегнул ремешки. Внутри лежало несколько пачек исписанной бумаги – одни были перевязаны лентами, другие веревками. Беглого взгляда на каждый документ хватало, чтобы в общих чертах оценить их специфику – в основном это были письма, но попадались докладные записки и рапорты более официального характера; все исходили от министерств или иностранных посольств. В каждой пачке они были рассортированы в хронологическом порядке, что облегчало Валантену задачу. Однако поначалу у него возникали трудности с расшифровкой разнообразных почерков, и не только из-за слабого освещения – каретные фонари, качавшиеся на уровне его головы, бросали зыбкие танцующие тени на бумагу, – но главным образом из-за страшной усталости. Эта усталость вкупе с болью во всем теле от полученных в доме судьи побоев и с нервным возбуждением оттого, что он держит в руках секретный архив ужасного Фуше, мешала Валантену сосредоточиться. Порой ему казалось, что строчки начинают извиваться перед глазами и ускользать, как неуловимые шустрые змейки.

Молодой человек упорствовал почти час, разбираясь в содержимом документов, и вдруг целая стопка бумаг, извлеченная из второго портфеля, заставила его взбодриться и полностью захватила внимание. Это была переписка за две недели, прошедшие между вторым отречением Наполеона 22 июня 1815 года после поражения при Ватерлоо[126] и возвращением Людовика XVIII в Париж тем же летом 8 июля. В этот период Фуше, ловкий манипулятор, ухитрился избраться в президиум временного правительства и приложил все усилия для того, чтобы создать впечатление, будто он единственный в мире человек, способный примирить бонапартистов и республиканцев. Поэтому Валантен чуть не охнул от удивления, обнаружив, кому предназначалось большинство писем, отправленных в течение тех двух недель бывшим министром императора Наполеона. А предназначались они представителю династии Бурбонов в изгнании, королю Людовику XVIII.

Когда инспектор поделился своим недоумением с Видоком, тот на миг обернулся к нему с циничной улыбкой.

– На протяжении всей своей долгой государственной карьеры герцог Отрантский вел себя как прагматик. В политике он неизменно руководствовался одной и той же стратегией – всегда выбирать лагерь победителя. Только ей он был верен, только в этом и ни в чем другом демонстрировал завидное постоянство. Что до хозяев, которых он себе последовательно выбирал… скажем так, он никогда не упускал случая воткнуть нож им в спину, если, по его мнению, к тому располагали меняющиеся обстоятельства. Ему приписывают занятное высказывание, которое он, дескать, позволил себе после возвращения Наполеона с острова Эльбы, когда тот уже собирался обосноваться в Тюильри. Слыхали?

– Нет, не доводилось.

– Монархистам, которые боялись, что им снова придется отправиться в изгнание, Фуше сказал: «Спасайте короля, я возьму на себя спасение монархии».

– Но он тотчас же согласился стать министром полиции при Наполеоне! Это не просто двурушничество, это государственная измена!

Видока, казалось, позабавили возмущенный тон и наивность молодого спутника.

– Говорю же вам, мой юный друг, у этого человека никогда не было политических убеждений, он не служил никаким идеалам. Я всегда считал Фуше ловким картежником, которому нравится манипулировать себе подобными, выстраивая хитрые многоходовые комбинации. Но имейте в виду, при этом он был хладнокровным монстром, наделенным чрезвычайно трезвым и острым умом. Думаю, он быстро понял, что возвращение Наполеона всего лишь кратковременный всплеск политического безумия, у которого нет перспектив. После Ватерлоо Фуше должен был прийти к выводу, что единственный способ вырвать из хаоса разоренную, побежденную, наводненную врагами Францию – вернуть Бурбонов на ее престол. Мне неприятно это признавать, но такой вывод оказался спасительным. Единственное, что тут можно поставить Фуше в вину, – это то, что он добился от нового короля дозволения остаться на посту министра полиции. Тем самым он вырядился в одежды Иуды и сунул в карман тридцать сребреников.

Однако Валантен уже не слушал. Письма у него в руках рассказывали ту же историю, но как бы изнутри, от лица ее главных героев. Они проливали свет на то, каким образом Фуше, цареубийца, снискал милость брата обезглавленного короля[127]. И в то же время между строк постепенно открывались причины страданий, пережитых им, Валантеном, в детстве по чужой злой воле, и невероятная тайна, окружавшая его собственное происхождение.

«Его Величеству королю Людовику XVIII

Особняк графа д’Ан де Стенхузи, Гент

Сим счастлив уведомить Ваше Величество, что Наполеон наконец уступил моим увещеваниям и переехал из Парижа в Мальмезон[128], где и пребывает под бдительной охраной верной войсковой части. Уповаю на то, что пребывание оное долго не продлится и что дороги изгнания вскоре откроются перед сим мужем, чьи последние действия оказались столь губительными для нашего отечества. Сообщаю также Вашему Величеству, что я наложил формальный запрет на публикацию в «Монитёр»[129] воззвания низложенного императора к его армии, каковое он счел своим долгом сочинить на прощание. Высшие интересы королевства требуют, чтобы сей голос умолк ради установления мира.

Обе палаты все еще разделены на сторонников республики под предводительством главным образом Карно и на бонапартистов, видящих на престоле Наполеона II[130]. Я, тем не менее, по-прежнему убежден, что два противоположных течения погасят друг друга, и смею заверить Ваше Величество, что продолжу работать в том же направлении. Это вопрос нескольких дней, самое большее – недель, и я незамедлительно дам знать Вашему Величеству через эмиссара барона де Витроля[131], когда все обстоятельства для открытия врат Парижа сложатся наилучшим образом.

Прошу Ваше Величество принять заверения в моем величайшем почтении.

«Жозефу Фуше, герцогу Отрантскому

Дворец Тюильри, Париж

Господин герцог,

мы по достоинству оценили прилагаемые вами усилия к усмирению бессмысленного сопротивления внутри королевства. Реляции посланников, отправленных нами к герцогу Веллингтону, с одной стороны, и к князю Меттерниху, с другой, дают отныне основания думать, что возвращение к Хартии[132] будет положительно встречено нашими союзниками. Лишь скорейшая капитуляция и всеобщее сплочение вокруг моей особы позволят нам сохранить страну и обеспечить переход власти без кровопролития. Рассчитываю, что вы поможете мне сдержать вооруженную длань других держав.

Вы, несомненно, осведомлены о том, что многие в моем окружении проявляют к вам некоторую настороженность в связи с прошлыми вашими поступками и присягами на верность. Однако в переживаемый нами момент – о, сколь судьбоносный! – ничто не имеет более значения, кроме решений, принимаемых здесь и сейчас. Мы будем судить по делам, а не по словам или репутации, будь она похвальной или дурной. А у вас к тому же есть весьма убедительные адвокаты в лице герцога Веллингтона и месье де Талейрана…

«Его Величеству королю Людовику XVIII

Замок Линьи

Вашему Величеству следует знать, что сейчас многие должностные лица в Париже опасаются жестоких репрессий, в случае если парламент капитулирует и столица снова примет своего законного государя. Потому нелишним было бы распространить прокламацию о том, что настало время всеобщего примирения. После этого бо́льшая часть сопротивления внутри страны, с каковым я до сих пор безуспешно пытаюсь бороться, сойдет на нет, что значительно ускорит возвращение Вашего Величества.

Тем не менее необходимо будет установить пристальное наблюдение за потенциальными возмутителями спокойствия. В ближайшие дни я смогу предоставить подробный список личностей, каковых надлежит опасаться либо сразу поместить под домашний арест. Кроме того, полицейские службы требуют скорейшей реорганизации, и я как человек, обладающий без ложной скромности некоторым опытом в подобных делах, готов взять это на себя, если будет на то воля Вашего Величества, когда Вы вновь обретете престол своих предков.

Прошу Ваше Величество принять заверения в моей искренней преданности и глубочайшем почтении.

«Жозефу Фуше, герцогу Отрантскому

Дворец Тюильри, Париж

Мы приняли к сведению, господин герцог, ваше мнение о том, что проявление милосердия в данный момент окажется действенным с политической точки зрения. Что ж, вы можете, ничего не обещая в открытую от моего имени, дать понять тем, кого сами сочтете полезными нашему делу, что мы готовы простить какие бы то ни было связи с узурпатором, если таковые поддерживались после 23 марта. Ибо кто пойдет с голыми руками супротив штыков, даже если самопожертвование заслужит ему вящую славу? При этом никакого прощения тем, кто с самого начала поддерживал узурпатора в его намерениях, не будет. И прежде всего за измену должны ответить военачальники, каковые нарушили свой долг защищать легитимную власть.

Раз уж вы искренне печетесь об устранении трудностей, сопутствующих нашему возвращению, мы поручили гонцу, доставившему вам это послание, втайне поведать на словах об одном деликатном обстоятельстве, не дающем нам покоя. Тому, кто сумеет избавить нашу августейшую персону от сей неприятности, мы будем весьма благодарны. Вам известно о моем преклонном возрасте и многочисленных недугах, коими я скорбен, к несчастью[133]. Когда Господь призовет меня к себе, корона перейдет к моему брату, графу д’Артуа[134], после него корону получит его сын, герцог Ангулемский, затем его дети и так далее. Эта линия наследования должна оставаться незыблемой. В наши смутные времена нельзя давать оппозиции, многочисленной и опасной, ни малейшего повода оспаривать легитимность тех, кто будет восходить на престол.

Когда вы узнаете суть проблемы, будете вольны самостоятельно выбирать способы и средства для ее решения. Мы предоставляем вам свободу действий и не желаем знать об этом деле никаких подробностей, кроме сугубо необходимых.

«Инспектору Латушу

Полицейский участок восьмого округа

Отправляйтесь сегодня же в приют сестер милосердия в предместье Сент-Антуан. Добейтесь встречи с настоятельницей, больше о деле ни с кем не разговаривайте. Выясните у нее фамилию и точное местонахождение одной приемной семьи. Известно, что глава семьи – лесник, он живет с женой на окраине деревеньки на склонах Морвана. Зимой 1807 года их заботам поручили младенца. В выписке о крещении ребенка указано имя Дамьен Комб. Мать, отказавшаяся от него, девица Комб, работала белошвейкой в том же предместье; отец неизвестен.

Полученные сведения безотлагательно передайте мне – только мне, никому, кроме меня. Необходимо соблюсти строжайшую секретность. Отвечаете за это должностью и карьерой.

Принять к немедленному исполнению.

«Его Величеству королю Людовику XVIII

Дворец Тюильри, Париж

Позвольте выразить Вашему Величеству глубочайшую благодарность за оказанные мне доверие и высочайшую милость, каковых вы меня удостоили, назначив на пост министра полиции. В письменном виде повторяю клятву в верности, хотя я уже имел честь произнести ее устно перед лицом Вашего Величества вчера в Нейи.

Пользуясь случаем, хочу в последний раз потревожить Вас, государь, напоминанием о том маленьком затруднении, уладить которое Вы поручили моей скромной персоне. Отныне можете быть спокойны. Более не существует ни малейшей потенциальной угрозы будущим наследникам французского престола. Мне удалось выяснить точное местонахождение дитя, отданного приемной семье в морванские леса. Я отправил туда одного законопреступника, согласившегося в обмен на помилование навсегда избавить нас от бастарда. Этот человек доложил мне, что выполнил возложенную на него миссию без каких-либо помех. Тело ребенка закопано в лесу и никогда не будет найдено.

Ваш посланец на словах передал мне, что герцог Ангулемский согласился на сию крайнюю меру ради высших интересов королевства, однако просил не причинять вреда матери бастарда, к каковой он по старой памяти все еще питает нежные чувства. Возможно, Ваше Величество сочтет необходимым поставить племянника в известность, что любезная ему девица Комб скончалась 14 апреля 1810 года от воспаления легких. Родственников у нее не было, так что она похоронена в общей могиле на кладбище Пикпюс.

Прошу Ваше Величество принять заверения в моей безграничной преданности и глубочайшем почтении.

Валантен опустил руку, в которой держал эти листы. У него побелели костяшки пальцев, челюсти крепко сжались, лицо было мертвенно-бледным, ресницы подрагивали, а взгляд блуждал в пустоте, как у потерявшегося ребенка.

– Так вот оно, стало быть, объяснение… – пробормотал он наконец изменившимся, едва слышным голосом. – Все дело в том, что престарелый больной монарх хотел любой ценой сохранить государственную тайну…

Видок обернулся к нему, обеспокоенный, что его молодой друг так разволновался, и указал на письмо у него в руке.

– Вы все-таки нашли разгадку? Она была там, в этих документах?

Валантен вздрогнул и растерянно уставился на спутника, как будто удивившись тому, что в фаэтоне, кроме него самого, есть кто-то еще. Ему пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы собраться с мыслями и коротко изложить Видоку содержание конфиденциальной переписки Жозефа Фуше.

В свете каретных фонарей глаза шефа «Сюрте» недоверчиво блеснули.

– То есть получается, что вы – бастард герцога Ангулемского, старшего сына Карла Десятого?! Бастард, но первенец! Вы понимаете, что в глазах некоторых нынешних оппозиционеров этот факт может сделать из вас законного претендента на французский престол? С ума сойти! Задерите меня черти, если я мог хоть на секунду вообразить себе такую развязку!

Валантен посмотрел ему в лицо, но всего лишь на миг – потом его взгляд продолжил блуждать в пустоте. Казалось, молодой человек даже не услышал слов Видока, погруженный в собственные мучительные размышления.

– Подумать только, я ведь годами тщетно разыскивал истину… – тихо заговорил он. – А с тех пор, как узнал, что Викарий действовал по приказу, хотел любой ценой найти того, кто за ним стоял. И вот теперь оказалось, что все виновные в том, что я когда-то прошел через ад, уже мертвы… Фуше, Людовик Восемнадцатый… Оба похоронены много лет назад… – Валантен замолчал, словно пытался осмыслить этот неоспоримый и непоправимый факт. – И теперь я чувствую пустоту внутри… Чего я не понимаю, так это почему я сам еще жив. Фуше дал приказ Жаку Эспару убить меня. Он выражается обиняками, но невозможно сделать другого вывода из того, что он пишет. И Викарий отчитался ему о том, что мой труп закопан в лесу…

Видок увидел, что рука Валантена, в которой тот держал письма, начала дрожать, и накрыл ее своей широкой ладонью, словно хотел подбодрить друга, передав ему таким образом немного своей силы и тепла.

– Я тут вижу только одно объяснение, – мягко проговорил бывший каторжник. – Эспар питал преступную склонность к мальчикам. Его судили за несколько изнасилований. Когда он, переодетый священником, явился за вами, наверное, не сумел совладать с собой, увидев белокурого невинного ангела, которым вы тогда были. Эспар был настолько очарован, что даже посмел ослушаться приказа министра полиции. Он решил похитить вас, вместо того чтобы убить, и солгал начальству, оставив добычу при себе.

Ночная прохлада в этот момент просочилась Валантену за воротник, прокатилась ледяной дрожью по всему позвоночнику. Но это было ничто по сравнению с леденящим холодом, который одновременно наполнил его сердце изнутри. Он, Валантен Верн, сформировался как личность, сделал себя в борьбе с силами зла. Эта борьба была священным долгом, который он сам возложил на свои плечи и выполнял неуклонно. И вот теперь ему внезапно открылось, что все было гораздо сложнее, чем он думал до сих пор.

Этой ночью в желтоватом сиянии сигнальных фонарей фаэтона, который уносил его на полной скорости во мрак, Валантен Верн вдруг потерял уверенность в том, что он способен различать границу между добром и злом, тенью и светом.