На следующее утро по пути в Префектуру полиции новоявленным любовникам пусть недолго, но все же казалось, будто весь миропорядок чудесным образом преобразился, подстроившись под их свежеобретенное счастье. Удивительно, но вчерашний бунт в квартале Сен-Мерри отчего-то не перерос во всенародное восстание. Быстрым вмешательством Национальная гвардия воспрепятствовала строительству баррикад, и уже к вечеру там восстановилось спокойствие. Во время беспорядков было всего несколько жертв – погибли трое или четверо из манифестантов, – и республиканская оппозиция не стала раздувать из этого шумиху, отказавшись от дальнейшего разжигания страстей. Как будто никто не решился напрямую бросить вызов главе правительства Казимиру Перье, который, так же как и многие бедняки, в тот момент был прикован к постели холерой и сражался за свою жизнь.

Затем Валантен и Аглаэ обнаружили, что в кабинетах Бюро темных дел атмосфера тоже изменилась к лучшему. Подвох и Тафик, никогда не упускавшие возможности сцепиться из-за своих политических разногласий, как будто бы заключили перемирие. Оказалось, у них нашлось кое-что общее – оба участвовали в революции «Трех славных дней» и теперь с нескрываемым удовольствием обменивались воспоминаниями о той горячей июльской поре, когда они вместе свергали Карла X.

Благостное настроение двух влюбленных испортил Видок, немилосердно вернув их с небес на землю. Под конец утра он прислал к Валантену дежурного с запиской – просил немедленно зайти к нему, поскольку у него появились две важные новости.

Инспектор, поспешивший в кабинет главы «Сюрте», с удивлением застал там доктора Анри Фэвра. По мрачному выражению лица врача сразу стало ясно, что новости будут нерадостными.

– Что случилось? – спросил Валантен, стараясь скрыть беспокойство.

Видок удрученно указал на врача.

– Уступаю доктору Фэвру право все объяснить в подробностях и со всякими его учеными словечками. Вкратце могу сказать, что мы опять в тупике.

Когда Валантен вопросительно взглянул на медика, тот бессильно развел руками:

– Увы, я принес скорбную весть. Мой компаньон Николя Лекюйе-Мансон прошлой ночью отдал Богу душу. Вопреки всем принятым мною усилиям он не сумел справиться с роковым течением болезни.

Валантен почувствовал неприятный зуд за левым ухом, как бывало у него всегда в минуты крайнего недовольства. Решительно это расследование с самого начала было обречено превратиться для него в длинную череду неудач.

– Как именно он умер? – раздосадованно спросил инспектор.

– Внезапно, хотя были все признаки того, что лечение начало приносить благоприятные результаты. Ночь с субботы на воскресенье прошла для Николя даже хорошо, так что вчера утром несчастный ненадолго пришел в себя. О, не настолько, чтобы мы сумели с ним пообщаться, – он был слишком слаб и не мог говорить, зато его возвращение в сознание позволило мне продолжить лечение полноценным образом. К наложению пиявок я добавил прием оксида висмута, опиумные настойки и бульон для борьбы с обезвоживанием.

– Но этого оказалось недостаточно?

– Видимо, нет. Тем не менее на протяжении всего дня его состояние явным образом улучшалось. Понос и рвота прекратились, пульс обрел относительную стабильность. Я был уверен, что пик кризиса пройден. Но у природы есть свои тайны, которые для нас пока что непостижимы. Этой ночью я проснулся от сдавленного крика – Николя бился в конвульсиях на постели, его лицо почернело, все тело было залито обильным потом. Я пытался его удержать, чтобы дать успокоительное, но ничего не получилось, и за новой судорогой, сильнее предыдущих, последовала внезапная остановка сердца.

– Значит, вы были рядом с ним? – уточнил Валантен.

– Долг любого врача – оставаться рядом со своим пациентом в критическом состоянии. К тому же Николя был моим другом. Я не мог оставить бедную Сесилию одну с больным супругом, поэтому попросил ее распорядиться, чтобы в спальне поставили банкетку, и всю ночь я провел там.

– Если я правильно понял, – снова подал голос Валантен, – месье Лекюйе-Мансон перед смертью был в сознании. Вы сказали, что он кричал. Быть может, он успел произнести какие-то слова?

Анри Фэвр нахмурился.

– Сейчас, когда вы спросили, я вспомнил, – озабоченно сообщил он. – Ровно в тот момент, когда я склонился над ним, Николя схватил меня за руку и сделал огромное усилие, пытаясь приподняться, – было ясно, что он хочет сказать что-то важное, но боится, что не сможет выговорить это достаточно громко и разборчиво.

– Но он все-таки произнес хоть одно слово?

– Даже два, – с мрачным видом кивнул доктор Фэвр. – Однако признаюсь, что я не понял их смысла и не могу сказать, прояснилось ли тогда на несколько мгновений его сознание или же он пребывал в бреду.

– Так что же это за слова? – поторопил Видок, ибо терпение никогда не было его добродетелью.

– «Анималькули» и «Делькур». Как видите, они ничего не означают.

Валантен вздрогнул.

– «Делькур»? – повторил он. – Вы уверены, что он произнес именно это?

– Абсолютно уверен, но среди наших общих знакомых нет человека с такой фамилией. А вам она о чем-то говорит?

Инспектор ответил не сразу. Перед его мысленным взором возникло перепуганное лицо тщедушного часовщика – его огромные близорукие глаза с нервно трепещущими веками, невыразительный маленький рот – в ту ночь, когда они с Тафиком спасли бедолагу от смерти в фонтане. Часовщика звали Антуан Делькур… Его имя отчего-то отпечаталось в памяти Валантена. Могло ли это быть простым совпадением?

– Пока что ни о чем особенном, – обронил он в конце концов. – Но в таких сложных расследованиях любая деталь может оказаться важной. Могу я попросить вас об услуге, доктор Фэвр?

– Буду рад помочь полиции, – слегка поклонился врач.

– Мы очень ценим вашу готовность к сотрудничеству, уверяю вас. Но чтобы не злоупотреблять вашей доброй волей, я всего лишь попрошу вас повременить с официальным объявлением о кончине Николя Лекюйе-Мансона, убедить его вдову поступить так же и перевезти тело в вашу клинику, как будто состояние больного требует более сложного ухода, который невозможно оказать на дому. Подчеркиваю: пока никто не должен знать, что ваш компаньон мертв.

Выслушивая эту загадочную просьбу инспектора, доктор Фэвр невольно округлил глаза в изумлении, но от лишних вопросов воздержался, заверил, что выполнит ее, и откланялся. Когда он покинул кабинет Видока, бывший каторжник немедленно дал волю любопытству.

– Ну-ка, выкладывайте, что там у вас на уме! – воскликнул он, ударив здоровенным кулаком по столу так, что на нем подпрыгнули стопки документов. – Я видел, как вы вздрогнули при упоминании фамилии Делькур. Давайте-давайте, не томите старика Видока!

Валантен, не заставив долго себя упрашивать, в нескольких словах поведал об обстоятельствах, при которых он свел знакомство с часовщиком. Глава «Сюрте» не сумел скрыть разочарования:

– И это все? Что ж, не густо. А какая тут связь со вторым словом, которое услышал от умирающего доктор Фэвр? «Анима… торы»? Или как там?

– «Анималькули», – поправил Валантен. – Этот термин придумал Антони ван Левенгук, голландский натуралист, который жил почти два столетия назад и сконструировал первые микроскопы. С помощью этих приборов ему удалось рассмотреть крошечные живые организмы, неразличимые невооруженным глазом. Их Левенгук и назвал анималькулями[106]. Ему же мы обязаны и знанием о мельчайших существах с хвостиками в человеческой сперме. Но я с вами согласен: пока что никакой очевидной связи с нашим часовщиком не наблюдается. Тем не менее я думаю, будет нелишним собрать побольше сведений об этом Антуане Делькуре. Я поручу Аглаэ им заняться.

– А смерть Лекюйе-Мансона? Почему вы не хотите предавать ее огласке?

– Тут другое дело. Я рассудил так: раз уж мы не можем угнаться за теми, кто похитил Лекюйе-Мансона и его коллег, значит, нужно приманить их к себе.

– Каким образом?

– Подумайте сами! Живой Лекюйе-Мансон представляет для похитителей угрозу. Они наверняка боятся, что если он придет в себя, то непременно направит полицию на их след. На этом страхе мы и сыграем. План у меня пока не созрел во всех подробностях, но я уже чую удачную возможность для обустройства ловушки.

– Умно, – одобрил Видок, задумчиво поглаживая подбородок. – Только пообещайте, что возьмете меня в дело, когда будете готовы.

– Разумеется, само собой, – кивнул Валантен, поднимаясь с кресла, чтобы откланяться. – С этого момента начну думать о конструкции нашей маленькой мышеловки.

Видок его опередил – с живостью, удивительной для его массивных габаритов, вскочил, обогнул стол и положил обе руки на плечи инспектору, заставив его снова сесть.

– Минуточку, друг мой! Вы забыли, что я обещал вам сообщить две новости. И вторая из них не менее важная, хоть и неофициальная.

Валантену этих слов было достаточно, чтобы вспомнить о том, что поведал ему бывший каторжник два дня назад в кабриолете, который вез их к дому Лекюйе-Мансонов. А поведал он, что ему в руки попал некий документ из архивов «Сюрте», способный пролить свет на истинную личность Викария. К собственному изумлению, инспектор только сейчас осознал, что с тех пор почти не думал об этом, ибо его отвлекли воскресная лихорадка народного бунта и счастливое открытие плотской любви в объятиях Аглаэ.

«Стало быть, Викарий… Да, без тени сомнения, Видок что-то еще узнал об этом монстре и хочет поделиться».

– Я вас слушаю, – сдержанно произнес Валантен.

– В субботу я вам сообщил, что нашел среди досье своей бригады одну прелюбопытную бумажку. Однако тогда еще полной уверенности в успехе у меня не было. Пришлось вчера провести кое-какие изыскания, чтобы убедиться в важности первой находки и в том, что чутье меня не подвело. – Говоря это, Видок подошел к секретеру из светлого орехового дерева, отпер крышку ключом, который он достал из жилетного кармана, и поднял ее. Внутри было несколько полочек и полдюжины ящичков разных размеров. Шеф «Сюрте» нажал на виньетку резного орнамента. Раздался щелчок – сработала внутренняя пружина, и открылся тайник. – Вот он, тот самый документ, – сказал Видок, возвращаясь за стол с листом бумаги, и снова уселся напротив Валантена. – Это письмо, датированное седьмым июля тысяча восемьсот пятнадцатого года. Его автор дает разрешение одному отъявленному преступнику, помещенному под домашний арест в пригороде Кана, посетить умирающую мать в Сольё. Добавлю, что означенный преступник по имени Жак Эспар, имеющий профессию повара, ранее был приговорен к десяти годам каторжных работ за растление нескольких мальчиков и отбыл срок.

Валантена охватила дрожь. Стало быть, монстра, который превратил его детство в кошмар и с тех пор каждую ночь являлся ему во сне, звали Жак Эспар? Так ли это?

– Продолжайте, – произнес он глухим голосом. – Что привело вас к мысли, что упомянутый Эспар и есть Викарий? Ведь вы к этому клоните?

– Именно! – кивнул Видок, подняв взгляд от письма и пристально рассматривая лицо друга, словно пытался различить на нем эмоции, которые тот тщательно скрывал под маской ложной невозмутимости. – Прежде всего мое внимание привлекли многочисленные совпадения, которых слишком много, чтобы можно было признать их случайными: дата точно соответствует тому времени, когда окаянный Викарий забрал вас из приемной семьи; место, фигурирующее в письме, – Сольё, иными словами, преддверие Морвана, где вы и жили; преступный послужной список Эспара, состоящий из нападений на детей, разумеется, а также его профессия повара. Вы ведь сами говорили, что кулинарный талант немало помог Викарию вас обмануть, когда он явился к вам, переодетый в Эжени Пупар, наниматься в домработницы.

– Конечно, – кивнул Валантен, – все это довольно подозрительно, должен с вами согласиться. Тем не менее неопровержимых доказательств я пока не вижу.

– Погодите! Самое интересное – впереди! Все эти факты меня поначалу лишь насторожили и побудили предпринять дополнительные изыскания, о которых я вам уже говорил. Так вот, я отправился вчера в судебный архив и затребовал материалы с процесса над Жаком Эспаром. После этого у меня отпали последние сомнения. Вся родня Эспара живет в Нормандии, нигде не фигурирует Морван. Больше того! Представьте себе, когда Жак Эспар предстал перед судом в апреле тысяча восемьсот третьего года, у него уже не было ни отца, ни матери. Оба умерли, когда их отродью еще не исполнилось пятнадцати лет. Что вы на это скажете?

Валантен не стал ничего говорить. Если Эспар уже ко времени суда в 1803 году был сиротой, значит, его поездку в Сольё в 1815-м организовали под фальшивым предлогом. Кто-то отправил этого преступника в Морван не для того, чтобы он повидался с тяжело больной матерью, а для совершения какого-то очень темного дела. Кто-то хорошо осведомленный и достаточно влиятельный, чтобы не опасаться скверного поворота для себя и нанять ради своих грязных целей очень опасного хищника.

По позвоночнику инспектора пробежала ледяная дрожь. Ему почудилось, что он снова слышит саркастический голос Викария за несколько мгновений до его смерти: «Полно, дитя мое! Не будешь же ты уверять меня в том, что тебе никогда не приходил в голову вопрос, почему шестнадцать лет назад я проделал столь долгий путь, чтобы забрать тебя с собой. Именно тебя! На улицах нашей столицы столько беспризорных мальчишек! Но мне указали на тебя…»

– Кто… автор этого документа? – спросил молодой человек, до боли сжав кулаки.

Видок развернул лист бумаги на столе так, чтобы Валантен мог прочесть подпись. Она была начертана четко и решительно, буква к букве. Инспектор без труда разобрал имя того, кому он был обязан вторжением Викария в собственную жизнь: Жозеф Фуше, герцог Отрантский[107].