На следующий день, после десяти вечера, кафе «Фраскати» сияло всеми огнями, завлекая в салоны, оформленные в неоантичном стиле, золотую молодежь Парижа, а равно и новую буржуазию, разбогатевшую после смены режима и теперь находившую усладу в том, чтобы выставлять свое свежеобретенное богатство напоказ. Заведение, находившееся во втором округе, на пересечении бульвара Монмартр и улицы Ришельё, прославилось еще при Директории, во времена тех самых модниц и модников, которых величали тогда не иначе как «дивными» и «невероятными»[60]. Оно и сейчас каждую ночь, как только закрывались парижские драматические театры и Опера, принимало столичный бомонд. «Фраскати» было одним из тех знаменитых местечек, где появляться считалось хорошим тоном и где везение за карточным столом, удачно брошенная острота или танец с правильно выбранной дамой могли обеспечить вам на несколько дней внимание, а порой и благосклонность всего высшего общества.

Тафик спустился по лестнице в изящный вестибюль «Фраскати» и подошел к стоявшим у входа в кафе Валантену и Подвоху в вечерних костюмах – казалось, эти двое ведут светскую беседу в ожидании приятеля, чтобы вместе зайти в модное заведение; на самом же деле они внимательно следили за всеми, кто показывался на аллеях, освещенных a giorno[61] до самого Пассаж-де-Панорама[62].

– Ну что? – вполголоса поинтересовался Валантен, когда великан приблизился.

– Караулить у порога больше нет нужды – наш человек уже внутри. Сейчас он разгуливает по салонам от одного игорного столика к другому. Вроде бы пока присматривается.

Инспектор удовлетворенно кивнул – стало быть, собранные за день сведения подтвердились. Как и большинство провинциалов, перебравшихся в столицу и располагающих хоть какими-то средствами, Родольфа де Куртия завораживало все, что блестит, а «Фраскати» действовало на подобных персонажей как горящий фонарь, притягивающий бабочек на лету.

– Твой выход, Подвох, – сказал Валантен, ободряюще хлопнув бывшего мошенника между лопаток. – Однако не увлекайся! Постарайся аккуратно выпотрошить его карманы, так, чтобы ни он, ни персонал заведения ничего не заподозрили. А когда его сиятельство окончательно дозреет, начинай разыгрывать перед ним спектакль, который мы придумали.

– Не беспокойтесь, патрон, лакши[63] – мой конек. Если мне удастся усадить клиента за свой столик, он и сам не заметит, как окажется раздетым до нитки.

Заранее предвкушая, какую злую шутку он сыграет над подозреваемым, Подвох устремился к игорным салонам танцующей походкой, которая при его невеликом росточке казалась несколько комичной. Бывший солдат императора проводил его взглядом с насмешливым пренебрежением:

– Вы правда думаете, что он справится, патрон?

– Не переживай, Тафик, у Подвоха золотые руки. Если надо взломать замок, подрезать кошелек или подсунуть в колоду крапленые карты, ему в Париже нет равных.

– А мы с вами что будем делать? – поинтересовался великан.

– Я останусь здесь наблюдать и вмешаюсь во время партии, если что-то пойдет не так, – отозвался Валантен, зевнув в кулак. – А ты можешь возвращаться домой. После вчерашней беспокойной ночи тебе не помешает отдохнуть. Ибо, если мой план сработает, к завтрашнему вечеру ты будешь нужен мне в отличной форме.

Могучий грузин хотел было запротестовать, но все-таки подчинился и попрощался с шефом коротким поклоном.

Валантен проводил его задумчивым взглядом, размышляя: «Эти двое на дух друг друга не переносят, как кошка с собакой, но совершенно необходимо, чтобы они научились работать вместе. Сейчас Бюро темных дел не может обойтись без их уникальных способностей. Если что, придется с ними поговорить». Приняв такое решение, он пересек вестибюль, поднялся по большой лестнице кафе «Фраскати» и вошел в главный салон, стены которого сверкали зеркалами.

Украшенное гирляндами из искусственных цветов и великолепными хрустальными люстрами, это помещение было чем-то вроде театрального фойе и модного кафе одновременно. За столиками шампанское лилось рекой, дамы щеголяли в роскошных туалетах, выставляя напоказ лучшие свои драгоценности и жеманно помахивая дорогими веерами. Сопровождавшие модниц кавалеры были им под стать – золотые цепочки часов, булавки для галстука и прочие аксессуары свидетельствовали об успехе и достатке.

Молодой полицейский направил свои стопы к буфетной стойке в надежде взбодриться стаканчиком горячительного – усталость, копившаяся со вчерашнего вечера, уже давала о себе знать. После их с Тафиком ночного боя, в результате которого им удалось предотвратить глупейшее из убийств, он еще целый час потратил на то, чтобы проверить рассказ Антуана Делькура. Этот человек не солгал – все подтвердилось показаниями кабатчика и последнего клиента часовщика, а также записями в его собственной бухгалтерской книге. Анализ жидкости в склянке показал, что это действительно вода. Кроме того, от комиссара местного полицейского участка Валантен узнал, что слухи об отравителях – совершенно беспочвенные – преумножаются, по мере того как синий ужас опустошает город. Вспышка холеры породила панику, которая вскоре может охватить весь Париж и оказаться не менее опасной и разрушительной, чем сама болезнь.

Только что, во время поездки на фиакре от улицы Иерусалима до кафе «Фраскати», Валантен насчитал три катафалка, стоявших во дворах недавно отстроенных особняков. Если холера теперь бесчинствует и в богатых кварталах, это грозит обострением и без того напряженных отношений между буржуазией нового режима и простым людом Парижа. В этом случае попытки найти козлов отпущения усилятся, а уж если вспыхнут беспорядки, трудно сказать, чем все может закончиться. Королевская корона и без того опасно кренилась на голове Луи-Филиппа, причем некоторые это хорошо понимали. Уже пару дней, как частные особняки парижской знати в зажиточном пригороде Сен-Жермен пустели один за другим. Богачи, которые владели землями в провинции и не имели необходимости оставаться в столице, чтобы вести дела самолично, бежали в свои поместья, опасаясь заражения и растущей нестабильности.

Рассуждения о последствиях эпидемии напомнили Валантену об Аглаэ. Девушка сегодня не явилась в Префектуру – прислала утром записку, сообщив, что чувствует недомогание и хочет денек побыть дома. В тот момент инспектора, поглощенного сбором сведений о предположительном бароне по имени Родольф де Куртий, это не озаботило сверх меры. Однако теперь, когда ожидание в кафе затягивалось и у него образовалось время для размышлений, он вдруг забеспокоился. А если недомогание, на которое сослалась подруга, вызвано какими-то серьезными причинами? Ведь она уже три дня как ведет себя странно. Аглаэ казалась Валантену раздражительной, в ответах на вопросы проявляла уклончивость… Это было совсем на нее не похоже! Он дал себе слово, что завтра же с утра побежит к подруге и удостоверится, что с ней все хорошо.

Чтобы рассеять смутные тревоги, Валантен выпил две порции коньяка подряд, не забывая следить за происходившим вокруг. Заведение являло собой идеальную иллюстрацию к изменениям, произошедшим в высшем обществе после Июльской революции и воцарения Луи-Филиппа. Место обладателей громких дворянских фамилий, которые, собственно, и создали славу «Фраскати», здесь теперь заняли видные представители другой аристократии – финансовой, торговой и промышленной. То же самое происходило и на всех управленческих уровнях, от высших кабинетов власти до самых мелких чиновничьих. За несколько месяцев была проведена масштабная чистка в недрах государственной администрации, и многие сторонники нового режима включились в «гонку за чинами», как это назвали оппозиционные газеты.

Валантен терпеливо топтался у стойки добрых полчаса, давая Подвоху время закончить всю подготовительную работу. Затем он решил, что пора переходить к активной фазе наблюдения, чтобы вовремя вмешаться, если события начнут развиваться не так, как предполагалось.

Небрежной походкой богатого бездельника, взыскующего задушевной компании, Валантен направился между столиками в дальний конец зала, украшенный великолепной мраморной копией Венеры Медицейской[64]. Рядом с этой статуей открывался арочный проход в анфиладу из шести великолепных салонов, сверкающих золоченым декором. Там по ночам в уютной рафинированной атмосфере переходили из рук в руки целые состояния и случались крушения судеб, как в лучших игорных домах столицы.

В третьем по счету салоне Валантен и нашел Подвоха, сидевшего за столиком напротив импозантного брюнета лет тридцати пяти с неприятно надменным лицом. Эффект от этого выражения превосходства, которое брюнет как будто бы намеренно выказывал по отношению к окружающим, чтобы их впечатлить, несколько портил нервный тик – уголки его рта постоянно подергивались в уродливых обезьяньих гримасках. Нервозность проявлялась у барона и на уровне пальцев – они выстукивали на краю стола какую-то мелодию, словно под ними были клавиши рояля, а еще он периодически сплетал их и хрустел суставами.

Родольф де Куртий прибыл в Париж полгода назад. Он был единственным отпрыском наполеоновского полковника, барона империи, который получил серьезное ранение в битве при Эльхингене в октябре 1805 года, после чего уединился с семьей в своем имении под Сансом[65]. Унаследовав небольшое фамильное состояние прошлой зимой, баронет зажил в столице на широкую ногу, посещал лучшие заведения и предавался азартным играм с каким-то самоубийственным остервенением. Его финансовое положение неумолимо ухудшалось – чуть раньше инспектор получил тому подтверждение в банке, – наследство таяло, как снег в солнечный день. Если Родольф де Куртий собирался продолжать в том же духе, он должен был промотать все в пух и прах уже к концу весны.

Раздобыв все эти сведения, Валантен решил, что явные психические отклонения баронета вполне соответствуют образу искомого убийцы – неуравновешенной и извращенной личности. Теперь же, получив возможность внимательно рассмотреть этого человека, он еще больше утвердился в своем мнении. Чтобы случайно не привлечь к себе внимание Куртия, инспектор остановился в сторонке, у другого игорного столика, и делал вид, что с интересом наблюдает за маневрами сидевших там картежников, но на самом деле он не упускал ни малейшей подробности из партии в экарте[66], которую вели между собой Куртий и Подвох. Последний пока что проигрывал в ритме метронома. Через час, когда ставки уже повышались с каждой сдачей карт, эта тенденция начала неуловимо меняться на противоположную: мало-помалу стопки золотых монет, выстроившиеся перед бароном, стали таять, а перед его противником – расти. Бывший мошенник выказывал такую сноровку, что Валантен, даже заведомо зная, что он жульничает в игре, не смог бы поймать его на обмане и не представлял, как именно ему это удается.

Настал момент, когда Куртию уже нечего было ставить на кон.

– О, мне так жаль… – закручинился Подвох, оставивший свою привычную ироничную манеру общения: он заговорил светским тоном и, как хороший актер, изобразил искреннее сочувствие. – Фортуна – любовница строптивая и переменчивая. Сегодня она вас вероломно покинула. Однако я себе не прощу, ежели не предоставлю вам последний шанс все исправить. Предлагаю сыграть на квит[67] один кон. Что скажете?

Его визави состроил досадливую гримасу:

– Увы, боюсь, у меня при себе не осталось суммы, которая позволила бы воспользоваться вашим любезным предложением.

– Это не помеха! – воскликнул Подвох и щелкнул пальцами, подзывая служителя заведения, который деликатно присматривал издалека за порядком вокруг игорных столиков. – Здесь все свои, приличные люди, и вашей расписки мне будет вполне достаточно.

Куртий поблагодарил кивком, однако во всем его облике по-прежнему чувствовалось сильное напряжение. Подвох велел служителю принести бумагу и письменный прибор. Когда формальности были улажены, игроки приступили к последней партии. Вокруг их столика быстро собрались зрители, привлеченные крупной ставкой, и это позволило Валантену тоже подойти поближе, не привлекая к себе внимания.

После первых сдач счет оставался равным. Каждый игрок набрал по три очка из пяти необходимых для победы в партии. Атмосфера накалилась почти физически ощутимо, нервозность охватила даже кружок зрителей, которые с видом знатоков комментировали ходы вполголоса.

Сдачу, которая должна была стать последней, проводил Куртий. Когда Подвох попросил четыре карты, барон с явным удовлетворением отказал ему в замене из прикупа и тем самым вынудил соперника ходить первым, дав понять, что у него самого хорошие карты. Когда же пришел его черед отвечать, он триумфально объявил: «Король!» – заработав четвертое очко просто за наличие у него этой старшей карты – единственной обладающей собственной стоимостью. У Валантена по позвоночнику пробежал холодок. Еще неуютнее ему стало, когда он увидел, что Подвох заметно помрачнел после реплики барона. Если в этом решающем розыгрыше победит Куртий, весь придуманный инспектором план, как поймать предполагаемого убийцу на месте преступления, пойдет прахом. Так что у молодого полицейского неприятно сосало под ложечкой, когда он в роли беспомощного свидетеля принялся наблюдать за дальнейшим развитием событий.

После четырех первых взяток никому из игроков так и не удалось добиться преимущества. У каждого осталось по последней карте – именно они и должны были решить судьбу поставленных на кон двух тысяч франков.

Исход партии тут был важен не только для Подвоха с Валантеном, но в не меньшей степени и для Родольфа де Куртия. Последний прекрасно понимал, что остатки его денежных средств в банке не покрывают сумму в долговой расписке, которую он только что в приступе безумия выдал сопернику. Нервы его были натянуты, как тетива лука, он уже не мог себя контролировать, и все его лицо пугающе искажалось при каждом непроизвольном сокращении мышц щеки. Вокруг них смолкли разговоры зрителей. Даже игроки за соседними столиками прервали партии и встали со стульев, чтобы не упустить того, что могло оказаться самым крупным выигрышем в этот вечер.

Барон, знавший, что все взгляды в этот момент устремлены на него, раскрыл свою карту, с громким шлепком опустив ее на столешницу. И тотчас почувствовал острое облегчение, как будто освободился от страшного груза, держать который больше не хватало сил. Карта была козырная, и не какая-нибудь мелочь, а целый валет пик! Пиковый король уже ушел на первой взятке, в игре осталась только одна старшая карта этой масти – дама. Шансы на то, что она может оказаться у соперника, были ничтожно малы. Вокруг пронесся восторженный шепоток – все уже приготовились чествовать мастера, сделавшего победный ход.

Подвох обвел раскиданные на столе карты взглядом прищуренных глаз, горевших тем же ледяным огнем, что, должно быть, бушевал в глазах французского императора на поле битвы при Ватерлоо, когда он созерцал унылую равнину, заваленную трупами своих бравых вояк, под которыми были погребены его разбитые мечты о вечной власти. После этого коротышка покачал головой и испустил такой душераздирающий вздох, что у Валантена волосы встали дыбом на затылке.

– Ну что за невезение! – пробормотал Подвох и поднес собственную последнюю карту поближе к глазам. После чего медленно опустил на стол лицом вверх пиковую даму. – Увы и ах, однако удача, судя по всему, покинула вас на всю ночь.

Грянул гром аплодисментов и криков «Виват!» – так зрители встретили совершенно неожиданный финал. Но Родольф де Куртий этого даже не слышал. Он с недоверием пожирал глазами жалкий кусочек картона, который только что его уничтожил. Надменным профилем дама на рисунке болезненно напоминала ему Эмильену, как будто та насмешница вынырнула из глубин прошлого нарочно для того, чтобы снова покуражиться над ним.

Из оцепенения барона вывела чья-то ладонь, опустившаяся ему на плечо. Человек, ответственный за его полный крах, покинул свое место и, похоже, старался утешить сраженного противника. Вот этого барон уже точно не мог вынести. Чтобы какой-то карлик, на которого ни с того ни с сего обрушилась сказочная удача, разыгрывал сочувствие к нему?! В глазах де Куртия это было высшее унижение. Он уже собирался потребовать, чтобы нахал оставил его в покое, когда тот сделал нечто такое, что заставило барона остолбенеть от изумления.

Подвох невозмутимо разорвал долговую расписку, опрометчиво выданную ему бароном.

– Я обязан вам ярчайшими переживаниями, каких еще не испытывал ни разу за игорным столом, – непринужденно пояснил он. – И это, в дополнение к тем пятистам франкам, которые я у вас выиграл в самом начале вечера, послужит мне дорогой наградой. Однако я ни в коей мере не испытал бы той же радости, если бы наш с вами блистательный поединок оставил у вас горькие воспоминания. Так забудем же о презренных бумажках – какого черта, мы с вами не жалкие крючкотворы! – и, если вы не возражаете, пожмем друг другу руки, а затем отпразднуем наше знакомство бокалами шампанского!

Куртий был слишком потрясен, чтобы отказаться от столь щедрого предложения.

Они вдвоем вернулись в буфетный зал, куда Валантен Верн, как и было условлено между ними с Подвохом заранее, ретировался первым, уселись за столик, а минут через десять инспектор прошел мимо, будто бы случайно, и Подвох его окликнул:

– Ба, да это же наш дражайший виконт! Какая приятная встреча! Не соизволите ли к нам присоединиться? Нынче вечером удача улыбнулась мне дважды! Не только помогла победить, но и подарила нового товарища.

Бывший мошенник тотчас представил барона де Куртия и инспектора Верна друг другу, и сделал это так обаятельно, что отказаться от знакомства не было никакой возможности. Тем не менее Валантен не мог не заметить, что его появление за столиком барону не понравилось. Впрочем, возникшая напряженность тотчас рассеялась: Подвох и его шеф ловко направили разговор в нужное русло, а именно, завели речь о взрослых забавах, способных удовлетворить самые утонченные и пресыщенные банальными удовольствиями натуры.

– Могу с уверенностью утверждать, что в этом смысле ничто не сравнится по накалу страстей с азартными играми, если, конечно, ставка для вас не имеет значения, ибо игра во всех ее проявлениях способна вознести вас на пик эмоций. Право слово, нынче вечером не более чем за час я пережил целую бурю чувств и испытываю изнеможение не меньшее, чем после ночи в объятиях самой пылкой из любовниц!

– Это потому, что у вас весьма старомодные представления о том, каковы должны быть отношения с дамами, друг мой, – проговорил Валантен, понизив голос, как будто для него было важно, чтобы чужие уши не подслушали то, что он поведает дальше. – По-моему, я уже давал вам понять, что женское тело способно принести иное, более острое наслаждение, чем принято ожидать, и из него можно извлечь совсем другие стоны, заведомо зная, что они не будут притворными.

У Родольфа де Куртия дернулась щека.

– Неужели? – вмешался он, и голос его неприятно дрогнул, будто от душевного надлома. – Знаете, вы меня чертовски заинтриговали. Любопытно было бы узнать, о каком таком ином наслаждении вы толкуете.

Подвох и Валантен обменялись быстрыми заговорщическими взглядами. Сомнений быть не могло: рыба клюнула и крепко застряла на крючке!