Мардук прятался в храме Нергала. Еще несколько дней назад подобная мысль показалась бы ему абсурдной. Как? Лишиться привычного комфорта, любимой ванны (ладно, допустим воды все равно не было, но хотя бы оставалась иллюзия того, что когда-нибудь она пойдет), мягкой постели, забегаловок с италийской лапшой? Однако после того, как он лишился дяди, все, конечно, было возможно.

Шуилла Ушур поселил его в грязноватой и тесной каморке при храме. Из удобств здесь имелись старый прохудившийся таз и ночной горшок, из предметов роскоши – тростниковая циновка на полу, а из орудий труда – швабра, потому что за постой Мардуку платить было нечем. Бывший журналист утром драил полы за учениками школы боевых искусств, подбирал мусор и опавшие листья во дворе, а по ночам обсуждал с шуиллой и его боевиками (других слов у него для этих мордатых парней с наколками и оружием не нашлось) планы захвата Синедриона. По его мнению, и то и другое было бы чертовски смешно, если бы не состоявшаяся в прошлый день Солнца, в начале недели, казнь. Казнили провинившихся жрецов и жриц. Сделали это публично и в то же время буднично, не привлекая особого внимания – сначала выставили их в колодках на площади перед храмом Ашшур, а потом отсекли головы, побросав в большие плетеные корзины. Обошлось даже без обычного вырывания сердец. Обвинитель звонко зачитал приговор, не преминув добавить, что приговоренные не стоят даже чести жертвоприношения, и что души их не пойдут на пропитание Великим, а будут вечно носиться между мирами, не обретя покоя. Мардук с ненавистью глядел на него из толпы, не вслушиваясь в слова. Майя была среди казненных. Пьецух ощущал, как гнев жжет его грудь, но на кого он злился больше – на убийцу в парадной хламиде или на себя самого? Следовало признать, что подлец из Синедриона ничего ему не обещал, лишь дал понять, что в отношении жрицы возможны послабления, если Мардук ему хорошенько послужит. Он и повелся, и хорошенько послужил, а про Майю ублюдок вполне мог просто забыть – что для него еще одна убитая женщина? Процесс был уже запущен, и после новостей с Опала на улицах, в домах и в храмах Мертвых Богов все чаще стали произносить новое имя. Андрас. Освободитель, Разрушитель, Ниспровергатель Бездны.

Для Мардука оно ничего не значило. Но вот имя обвинителя он жаждал узнать. Он поведал шуилле Ушуру о том, что видел в переулке в квартале Рыбников той ночью. Жрец Нергала нахмурился. У местных была своя правда – они могли грабить и убивать в богатых районах, но, когда богатеи приходили делать то же самое в их трущобах, очень этого не любили. Теперь на всех улицах от бывшего храма Иштар и до речного порта дежурили патрули. Угрюмые выпускники двух школ боевых искусств стояли на перекрестках парами и тройками, как бы занятые разговорами, но не забывали заглядывать под капюшоны прохожим. Обвинителя пока не видели, но Мардук не сомневался – раньше или позже эти ребята его прихватят, и тогда отольются кошке мышкины слезки, заплатит он и за Майю, и за ту безымянную девушку, и за все загубленные им души.

А еще у Пьецуха был кристалл с хоралом. Возвышенный Энкиду честно оставил запись своего творения в условленном месте, в почтовой ячейке на железнодорожном вокзале. Пьецух забрал кристалл, но теперь понятия не имел, что с ним делать. С одной стороны, неплохо было бы найти темных возвышенных, способных взломать Небесную Сеть и запустить запись, чтобы еще больше укрепить достигнутый успех. С другой, а на кой ему сдался этот успех? Поручение дал мерзавец-обвинитель, и Пьецух уже жалел, что вообще хоть что-то сделал. Наверняка замысел душегуба недобр и преступен, и приведет к огромным неприятностям. Кроме этой тайны, была у журналиста и другая. Он украл на кухне нож. В тот день варили похлебку для учеников и послушников, а также для бесплатной раздачи местной бедноте, густо пахнущую мясную похлебку с куркумой и гвоздикой. Мардук резал для нее овощи, а после прибрал один из ножей и спрятал в небольшой скрытый карман кандиса, подобный которому есть у всех разумных горожан. С ножом он чувствовал себя куда спокойней, хотя и не собирался пускать его в дело.

Так, мучаясь вопросами и сомнениями, Пьецух провел четыре дня. Спина болела, рукоять швабры натерла ладони, не привыкшие ни к чему тяжелее тарелки, палочек и – в самом крайнем случае – стилуса, хотя свои тексты Мардук привык надиктовывать дяде. Дяди очень не хватало. Журналист и не понимал, насколько одинок, до гибели Энлиля. Всегда было с кем поболтать, обсудить последние новости, стихи, женщин или даже разругаться вдрызг. Мрачные нергалиты только провожали его неприязненными взглядами, без охоты пускали на свои собрания, да и планы их Мардука не радовали. Поджечь казармы, банки и храмы, захватить Синедрион – к чему приведут эти действия, кроме еще больших беспорядков и жертв? Еще неделю назад он, как законопослушный гражданин, донес бы на них страже. Сейчас оставалось только сидеть в углу и грызть сухую лепешку, оставшуюся от школьной трапезы. Он похудел, осунулся, щетина отросла, превращаясь в короткую, тронутую сединой бороду. Как будто и не Мардук Пьецух это был, а какой-то непонятный бродяга без семьи, дома и определенных занятий.

На пятый день он упросил Ушура отпустить его в патруль у порта. Там дежурили Ашкарсуг и два его брата с татуировками быков на предплечьях, крепкие неразговорчивые парни, похожие, как две полудрахмы. Пьецух надеялся на смену обстановки, и воздух в порту был посвежее, и можно было посмотреть на реку – вид этой черной водяной массы с маслянистыми разводами городских огней всегда успокаивал журналиста. Плюс, шанс поймать убийцу и насильника там был тоже немал. В порту работали самые отчаянные жрицы любви, те, кого не пускали в дома увеселений, те, кто спал с собаками и не имел дома – обычно приезжие из других городов, так и не сумевшие закрепиться в бурлящем котле Нью-Вавилона. Мусор, плавник, выкинутый жизнью на поверхность, чтобы болтаться мутной пеной у заросших водорослями и ракушками причалов. Да, они вполне могли привлечь обвинителя, потому что были полностью беззащитны.

Четверка спустилась по улице Катерников, тихой, заставленной мусорными баками и выходящей прямиком к порту. Справа цепочками огней горел пассажирский пирс, слева гремели удушливой попсой кабаки веселого квартала, взрывались петарды и орали пьяные. Впереди был только парапет набережной и черное масло воды.

- Если чего увидишь, - шепеляво из-за дыры в зубах наставлял Мардука Ашкарсуг, - вперед не суйся, нам говори.

Они пошли вдоль набережной, тройка нергалитов – сторожкой походкой хищников, обходящих свою территорию, Мардук – пыхтя и слегка задыхаясь. У реки не стало прохладней. Наоборот, этим вечером здесь, казалось, сгустились все городские испарения. Над водой то тут, то там плыли космы тумана. Рассеянным заревом мерцали постройки левобережья. Пахло гнилью, водорослями, копотью и мертвыми цветами. Последними почему-то особенно сильно, хотя до осени было еще далеко. Пьецух поднял голову и взглянул на небо. Там резала непроглядную высь чуть выгнутая строчка орбитального лифта. Бублик платформы отсюда было не разглядеть, и уж тем более – волны того, верхнего моря, которое ее омывало. Внезапно Мардука, вечного домоседа, потянуло прочь – туда, наверх, а потом и вовсе с этой планеты. Не на Марс, нет. Куда-нибудь на Периферию. Будь у него деньги, он бы, может, прямо сейчас тихо отделился от остальной троицы и поспешил к космопорту. Только ни денег, ни документов у него не было, и скорей всего стража разослала его изображения по всем вид-кристаллам пограничной службы и по всей Небесной Сети. Ведь именно его теперь разыскивали за серию жестоких убийств в квартале Рыбников.

Отвлеченный этими мыслями, он споткнулся – и чуть было не наступил на женскую сумочку. Одинокая, она лежала на тротуаре, блестя фальшивым золотом застежки. Сумочка была грязная, помятая, и скорей всего нынешняя владелица подобрала ее в мусорном баке. Как ее не заметили нергалиты?

Мардук поднял голову, чтобы окликнуть ушедшего вперед с братьями Ашкарсуга, и тут краем глаза, или даже скорее животным шестым чувством, уловил какое-то движение. Что-то шевелилось в отнорке набережной – днем, возможно, приятной, вымощенной узорчатой плиткой смотровой площадке со скамейками для удобства туристов, а теперь просто выдающемся в реку полукруге камня и мрака. Там что-то было. Пьецух завертел головой и понял, что троица ушла уже далеко. Пока он будет их догонять, пока они будут возвращаться, то, что там происходит, завершится – и завершится скорее всего нехорошо для хозяйки сумочки. Нащупав нож в потайном кармане, Пьецух поднял злосчастную сумку и шагнул в темноту.

- Эй, - нерешительно окликнул он, чувствуя себя дураком.

Что, если ночная бабочка просто залетела в этот уголок, чтобы оказать клиенту определенного рода услуги, а сумку обронила в порыве страсти?

- Эй, вы не роняли?..

Он поднял сумку, протянул ее, делая еще шаг – и нос к носу столкнулся с тем, кого так долго разыскивал.

На сей раз обвинитель был в светлой облегающей рубашке, и Пьецух запоздало удивился, как не заметил его сразу – он же сиял в темноте ярче, чем сигнальный фонарь – и, главное, как его не заметили боевики Ушура.

- Привет, пиявка, - сказал обвинитель.

Из-за облака вывалилась луна, освещая лицо с короткой бородкой и темными провалами глаз. Под ногами обвинителя неразборчивой массой громоздилось что-то. Мардук с отвлеченным изумлением подумал, что там не одна убитая женщина, а целых – или, точнее, далеко не целых, вот он, каламбур не ко времени – две, и даже начал гадать, которой из них принадлежала сумка. Обвинитель вытер клинок, то ли широкий и длинный нож, то ли короткий меч, о собственную рубаху и улыбнулся.

- Никогда не видел такого прилипчивого смертного, - завил он глуховатым голосом. - Ты как жевательная смола, приставшая к подошве сандалии. Остается предположить, что мы кармически связаны, гражданин Пьецух. Может, в прошлой жизни я был погубленной вами возлюбленной?

Пьецух распахнул рот и судорожно затеребил полу кандиса, пытаясь добраться до внутреннего кармана. Обвинитель шагнул к нему, все так же приветливо улыбаясь, как вдруг из-за спины Мардука раздался окрик:

- Эй, крыса, стоять! Брось нож.

Обвинитель вскинул брови, как бы в непомерном изумлении. Журналист решился оглянуться. Ашкарсуг остановился там, где тротуар переходил в узорчатую плитку смотровой площадки. Его ярко освещала луна. Братья стояли по обе стороны от него, и один из них держал в руках запрещенную законом гладкоствольную аркебузу, не слишком удобное в уличном бою оружие, зато второй – небольшой складной арбалет, с каким ходят ассасины Башен. Похоже, оба до этого момента скрывали оружие под длинными плащами.

- Брось нож и вставай на колени, гнида, пока не заработал болт между глаз, - еще раз тихо и предупреждающе произнес Ашкарсуг.

Руки его лежали на поясе с метательными ножами.

Почему-то журналист был уверен, что обвинитель не подчинится. Выкинет какую-нибудь штуку – например, толкнет стоящего между ним и нергалитами Мардука прямо под пулю или стрелу и прыгнет в реку. Однако тот покорно отбросил нож, зазвеневший о плитку, и опустился на колени, заведя для чего-то руки за голову.

Ашкарсуг чуть заметно кивнул братьям, и те, накинувшись на арестованного, начали избивать его ногами. Избиваемый не кричал, только покряхтывал после особо чувствительных ударов. Мардука не покидало смутное чувство, что происходящее обвинителя вполне устраивает, и даже более того – ему нравится.

Ашкарсуг блеснул щербатой ухмылкой и уронил тяжелую руку на плечо Мардука.

- А ты молодец, жирный. Я думал, будешь трястись как желе и маму звать, а ты, смотри-ка, в одиночку попер на такого матерого. Уважуха, брат.

Похвала Мардука почему-то совсем не утешила.

Пьецух был уверен, что обвинителя прикончат прямо на месте, но у жителей трущоб, очевидно, были свои правила. Основательно отходив его сапогами и натянув на голову мешок, пойманного убийцу потащили в храм. Он не сопротивлялся. Часть дороги его гнали, часть, там, где он спотыкался и падал, тащили волоком, поддавая ногами. Мардук с ужасом и отвращением осознал, что начинает сочувствовать душегубу. Ему не нравилась кровь, не нравилось, когда трое избивают одного. Сам бы он милосердно прикончил пленника прямо на набережной, отправив его душу к Нергалу или какому угодно из сонма демонов и богов, но издеваться бы точно не стал.

«Это справедливо, - пытался убедить он себя. – Это честная месть за Майю. За других неправедно осужденных. За тех убитых девушек. За тебя, за то, что ты лишился крова и достоинства, и, может быть, даже за несчастного маркграфа Андраса, которого этот гад хотел использовать в неведомо каких грязных целях».

Однако уговоры не помогали, и, добравшись наконец-то до храма, до внутреннего двора, где столпились все боевики, и послушники, и старшие ученики школы, и просто местные жители, большинство из которых принадлежало к пастве Ушура, журналист чувствовал себя мерзко. Во дворе разожгли костер, поставили жаровню с углями и жуткого вида козлы. Похоже, обвинителя нешуточно собрались пытать.

Ашкарсуг выволок его на середину двора, бросил к ногам Ушура и сорвал мешок. Пьецух ожидал, что вся физиономия пленника опухнет от тычков и ударов, и он наверняка лишится пары зубов, если не больше – однако тот был лишь слегка окровавлен, а в остальном свеж, как мраморная статуя Иштар в атриуме дома запретных увеселений.

- Приветствую в храме Нергала, мразь, - произнес Ушур, брезгливо тыча в пленника ногой. – Сейчас ты расскажешь честным людям, собравшимся здесь, о совершенных тобой преступлениях, и мы будем тебя судить. А если не расскажешь добровольно…

Он красноречиво кивнул на пыточные орудия.

Обвинитель, стоявший на коленях, выпрямился и улыбнулся так же светло, как улыбался, когда шел на Мардука со своим мечом-ножом.

- Вообще я люблю пытки, - сообщил он по-прежнему глуховато, словно сорвал голос на площади, громко зачитывая обвинения для толпы. – Правда, предпочитаю пытать сам, но можно и так, я не против. Но ты бы прежде, благородный Ушур, поинтересовался, кого собираешься пытать.

По рядам собравшихся побежал шепоток. Очевидно, за пределами этих кварталов имя шуиллы было известно немногим.

Ушур сощурил свои тигриные глаза. Розы, цветущие в глазницах вытатуированного у него на макушке львиного черепа, казались черными в блеклом свете фонаря и красном пламени костра.

- Мне неинтересно, как зовут насильника и убийцу.

- Напрасно, друг мой, - покачал головой пленник. – Очень напрасно.

Он встал. Только что, казалось, не мог сделать и шагу – и вот уже стоял, сжимая шуиллу за горло. Глаза благородного Ушура выпучились, взор его утратил сходство с тигриным и стал напоминать беспомощный взгляд лягушки, надуваемой воздухом через соломинку. Обвинитель вздернул руку с зажатым в ней жрецом, абсолютно без усилий, словно поднимал конверт со сладостями.

- Стреляйте! – проорал Ашкарсуг.

Боевики вскинули арбалеты и несколько винтовок, но не раздалось ни выстрела – все опасались попасть в жреца.

По-прежнему держа Ушура за горло, обвинитель шагнул в центр освещенного костром круга. Он как будто стал выше ростом. Нет, точно стал. Блики огня сверкнули на медных доспехах и на высоком металлическом гребне шлема. Вдобавок, глаза его вспыхнули золотым пламенем, а за спиной раскинулись два широких огненных крыла. Толпа ахнула. Кто-то упал на колени. Кто-то пытался пробиться назад, но большинство застыло, парализованное ужасом.

Ушур, еще дергавшийся в руке богоподобного существа, вспыхнул, как серная спичка, и сгорел за долю мгновения. Плоть прахом осыпалась с почерневших костей. Огнекрылый пальцами раздавил жалобно хрустнувший череп.

- Так будет с каждой ничтожной тварью, - ровно произнес он, - осмелившейся оспорить могущество Царя Львов, солнцеликого, правителя дневного и ночного миров, Эррагаля-Губителя.

Кто-то в толпе зашелся пронзительным воплем, в котором слышались и смертный страх, и молитвенный экстаз. Те, кто еще не успел упасть на колени, рухнули и, пресмыкаясь в пыли, поползли к ногам своего божества.

Только Мардук остался стоять, как дурак. Он стоял, когда бог – в этом уже можно было не сомневаться – отшвырнул в костер обломки черепа и повел рукой. Сначала журналист не понял, зачем, но потом заметил, что пламя костра больше не пляшет. Оно замерло. Застыли пальмы во дворе, пылинки и ночные мотыльки в лучах фонаря, застыли ползущие и молящиеся, остановились звезды в ночном небе. Только назвавшийся Эррагалем-Губителем, одним из имен Нергала, шагнул к нему, Мардуку.

- Ну давай еще раз познакомимся, - предложил он, уже привычно вытирая костяную крошку и пепел с ладони о кандис журналиста. – Тебя зовут Мардук Пьецух, и ты любишь задавать вопросы. Спрашивай.

- Т-ты Нергал? – слегка задыхаясь, выдавил из себя Мардук.

Он знал, как пишут в таких случаях – «теплая струйка мочи поползла по его ноге». Сам Пьецух никаких позывов к мочеиспусканию не чувствовал, но страстно желал очутиться где-нибудь подальше отсюда, хотя бы и на развалинах Дита.

- Это можно устроить, - улыбнулся рыжебородый бог, и Мардук догадался, что тот читает его мысли.

- Что касается твоего вопроса, - продолжил Губитель, - ты же знаешь, как это у нас, Высших. То ли ты какой-то аспект Нергала, то ли он какой-то аспект тебя. Ты можешь звать меня Аресом. Еще вопросы будут?

Мардук заметил, что огненные крылья, доспехи и шлем исчезли, и Арес стоит перед ним так же, как на набережной, только рубаха изодрана и куда больше измазана кровью.

- Зачем это тебе… Это все. Зачем?

Пьецух понимал, что ведет себя как конченый идиот. Возможно, он живет на этом свете последние минуты и совсем скоро отправится следом за дядей. Перед ним во плоти стоит один из олимпийцев и готов ответить на его вопросы. Сколько можно спросить! Сколько узнать! Но ничего не приходило в голову.

- Это – это что конкретно? – уточнил Арес.

Андрас. Процесс против жрецов. Убийства. Все, что случилось с начала зимы Фимбул и все, что было до ее начала. Как много, пресветлый Мардук, как много…

- Зачем ты убиваешь женщин, Арес? – спросил Пьецух. – Ты бог войны, разве тебе мало крови? Почему именно беззащитных?

Бог склонил голову к плечу, с интересом разглядывая Мардука.

- Вы, смертные, такие потешные. Но ты спросил, и я отвечу. Отчасти потому, что это мне нравится. Отчасти потому, что такова их судьба, и так устроен мир. Но в основном – для того, чтобы торчать в вашем гадюшнике, Мардук. Ты знаешь, как трудно богу удерживаться в болоте, которое вы зовете своим домом? Тут душно, тут воняет, ты как будто по грудь застрял в кипящем дерьме… Приходится как-то восполнять силы. Кое-кто пьет и балуется маковой отравой, другие прибегают к услугам колдунов. А я режу женщин. Это все, что ты хотел узнать?

Сейчас он меня убьет, понял Мардук. Вот прямо сейчас. Однако бог просто протянул руку ладонью вверх.

- Если все, отдай запись с хоралом. Он мне понравился. Надо запустить его в сеть. И, если, конечно, выживешь, закажи своему Энкиду такой же в честь меня.

- А я выживу? – тихо спросил Мардук.

- А ты преклонишь передо мной колени в молитве, вверишь мне свою жизнь и назовешь меня своим небесным покровителем? – ответил вопросом на вопрос бог. - Давай, это несложно. И я тебя пощажу.

- А если нет?

- А если нет, прикажу этой толпе разорвать тебя в клочья или забить камнями, - улыбнулся Арес. – Самому и пальцем не придется шевелить. Они с восторгом исполнят любое мое желание, особенно в том, что касается убийств. Ты же знаешь.

В чем в чем, а в этом Пьецух не сомневался ни на секунду. Он немного подумал и медленно покачал головой.

- Нет, извини.

- Нет?

- Нет. Понимаешь, Арес… Вера в Мертвых Богов подразумевает веру в чудо. Ты, конечно, явил им чудо. Но это не по мне…

Говоря это, он левой рукой вытащил из секретного шва на воротнике кристалл с записью хорала и протянул его богу. А правой вырвал из потайного кармана нож и попытался ударить.

Бог засмеялся. Легко, ладонью отбил удар. Отобрал кристалл. А потом, взяв Мардука за шиворот, развернул его и так наподдал ногой под зад, что журналист птицей полетел к воротам. Там он плюхнулся в пыль, ободрав ладони. Обернулся.

Арес поднял руку и сложил пальцы, будто собрался ими щелкнуть – и Мардук прекрасно понял, что будет означать этот щелчок.

- Беги, Мардук. Беги, - сказал олимпиец.

Мардук неловко вскочил на ноги и побежал.