Добравшись до дома – слава всем Мертвым и живым богам, ведь ему постоянно чудилось, что за ним следят, еще миг – и сверкнет из толпы жадное лезвие или просвистит дротик… так вот, добравшись до дома, Мардук в первую очередь вытащил дядюшку. Однако отнюдь не из дипломата, где он всегда держал на всякий случай запасной кристалл, именно тот, который передал послушнику – а из особого секретного шва на воротнике рубахи. В кристалле ошалело носился огонек. Мардук был уверен, что если взять лупу и хорошенько присмотреться, то он разглядит бегающего внутри дядюшку Энлиля, и даже его перекошенный, как при жизни, рот и капли слюны. Слюна летела у дядюшки изо рта, когда тот орал на племянника, и проделывал он это довольно часто. Вот и теперь.

- Засохни мои глаза! – вопил дядюшка. – Чтоб моим ногтям отгнить, и печени порасти фурункулами! Во что ты, несчастный олух, ехиднорожденный сын не своей матери, опять ввязался? Ты, видно, желаешь зла мне и всему нашему роду, желаешь второй моей смерти, и семя моего брата сгинет, не породив ростка… а лучше бы оно и правду сгинуло, а не превратилось в такого гнусного осла!

Так продолжалось бы еще долго, но Мардук опустил дядю в чашу с водой, и вопли превратились в невнятное бульканье.

Теперь следовало подумать, как быть дальше. Но сначала не мешало бы перекусить.

Полуденный свет, приглушенный энергией Благословенных Башен и все же нестерпимо яркий, застал его в общественной столовой при храме Эсагиль, что в Квартале Рыбников. Рыбой здесь, действительно, провоняло все. Неподалёку располагался речной порт, оттуда слышались гудки барж, грохот следующих по рельсам товарняков и лязг погрузочных платформ. В столовой кормили паломников, приходивших в храм, и кормили бесплатно и довольно вкусно. В детстве Мардук бывал тут не раз – экономный дядюшка, посещая храм, не спешил покупать племяннику сладкие тыквенные шарики и орешки в меду, а водил его сюда. Здесь на металлический поднос с выемками, заменявший тарелки, храмовые служители плюхали по черпаку разваренной фасоли со специями, рыбного карри, а в самые хорошие дни – густую чечевичную похлебку. Паломники ели, сидя прямо на полу. Все они были с длинными бородами, в бедных, но приличного вида дхоти и больших тюрбанах. Когда маленький Мардук спрашивал, почему они не ходят в рестораны получше, ведь деньги-то у них водятся, дядюшка отвешивал ему подзатыльник.

- Ешь, что дают, и не слишком-то задирай нос. Эти люди не хуже тебя, а, может, и гораздо лучше.

До нынешнего дня Мардук сохранил убеждение, что дядюшка просто не желал раскошеливаться, однако урок запомнил. Привычный вкус специй навевал воспоминания. Впрочем, не только их. За последние пятнадцать лет публика в столовой не слишком-то поменялась. Сюда захаживали и храмовые жрецы, видимо, также демонстрирующие смирение. Один из них, благословенный Шошан, как раз сейчас подобрал полы своей хламиды и пробирался между рядов паломников к нему.

- Молодой Мардук! – воскликнул Шошан, всплеснув руками.

На носу его поблескивали круглые очки в проволочной оправе, борода все так же серебрилась, шапка была столь же высока, как пятнадцать лет назад – в общем, старик не изменился ни на волос.

- Да озарит тебя своим сиянием Солнечный Бык, да наделит отменным здоровьем твои ноги, руки и прочие части тела. Давно ты к нам не захаживал.

Старик, бесцеремонно подвинув тучного потеющего паломника, уселся рядом с Пьецухом и сунул нос прямо в его порцию чечевицы. Журналист поморщился. Манеры почтенного жреца тоже остались прежними.

Зачерпнув чечевицу отобранной у собеседника тонкой лепешкой, жрец направил ее в рот и благожелательно уставился на Мардука.

- Я был занят, - подавляя раздражение, ответил Пьецух. – Знаете, дела, мирская суета и все вот это.

- Понимаю, понимаю, - кивнул жрец, чуть на обмакнув свой внушительный головной убор в соус. – Что же привело тебя сюда? Неужто решил помянуть родителей, благослови их вечный Шазу, или, например, твоего почтенного дядю?

- Я сделаю это чуть позже. Пока же я ожидал вас.

- Меня? И чем же я, недостойный старик, могу помочь такому блестящему молодому журналисту, гордости своих предков и еще нерожденных потомков? Ведь потомков, как я понимаю, пока нет?

Глаза старца за стеклами очков под нависшими белыми бровями насмешливо блестели.

«Да он меня големит», - подумал Мардук, поспешно набивая рот остатками трапезы. Жрать все-таки сильно хотелось.

- Нет потомков, - сокрушенно кивая и поспешно заглатывая чечевицу, подтвердил он. – Я одинок в этом мире, с тех пор как дяди и родители покинули меня…

Дядюшка бы его за такое высказывание удавил, но не суть.

- И мне нужен совет. Понимаете ли… возможно, вы слышали о возвращении легендарного Вороньего Принца?

- Принца?

Старик нахмурился и приложил руку ковшиком к уху, хотя прекрасно расслышал его и в первый раз.

- Да, именно так, - подтвердил Мардук. – Вы же понимаете, Шошан, я журналист, до меня доходит разная информация, порой противоречивая. Но сейчас я услышал из нескольких надежных источников, что Вороний Принц, известный также под именем Андрас, вновь сошел в наш мир. По слухам, он провел почти две тысячи лет, следуя пути духовного возвышения…

- А разве он не демон войны и разрушения? – подозрительно блестя очками, спросил старый жрец.

«Кажется, разговор будет долгим», - подумал Мардук.

За день он посетил несколько храмов – Энлиля, Таммуза, Энки и даже святилище Иштар, нынче превращенное в дом запретных увеселений – хотя последнее считалось полулегальным. Жрецы Троицы смотрели на его существование сквозь пальцы, пока «храм» выплачивал двойные налоги. Везде его уклончивые речи не снискали ни восторга, ни даже внимания, пока наконец, совершенно измученный и уже глубоко вечером, он не добрался до храма Нергала. Эшумеша, расположенный на границе Чумного Квартала и Квартала Рыбников, самых неблагополучных и опасных из кварталов исторического центра города, пользовался у тамошнего населения определенной популярностью. Во-первых, посвященные бесплатно пользовали тех, кто не мог оплатить лечение даже в муниципальных больницах. Во-вторых, кроме Нергала, тут почитали и богиню Намтар, у которой тоже осталось немало поклонников. В-третьих, при храме кормили, а также бесплатно раздавали одежду и легкие наркотики. Также тут имелось две школы боевых искусств, что было очень кстати в районе, где драки, поножовщина и стрельба происходили каждый вечер, а зачастую и днем.

По собственной воле Мардук никогда бы не потащился в это гадкое место. Здесь легко могли обокрасть, а то и прирезать, и городская стража сюда почти не заглядывала. Еще до встречи с проводником ему успели предложить три вида маковой услады, совсем дешевый краденый тетрапед, двух женщин, мальчика и духовой пистолет. Все предложения он отверг. Дипломат, конечно, он с собой не взял, а вот на набрюшную сумку жадно поглядывали молодые татуированные волчата, кучками стоявшие на загаженных тротуарах. Да, местечко то еще. Мардука спасала аура местного, присущая тем, кто вырос в центре Нью-Вавилона и почти инстинктивно обходил его ловушки и опасности. К тому же, у него были здесь знакомые. Один из них, высокий, худой, как скелет, торговец оружием по имени Ашкарсуг и проводил его к храму, потому что без сопровождения журналиста не подпустили бы и на два эсса.

Святилище Нергала пряталось в низком и длинном одноэтажном здании, окруженном небольшой рощей финиковых пальм. Его покрывали граффити отнюдь не религиозного содержания. Вход освещал одинокий газовый фонарь, хотя, возможно, внутри сидел и слабый дух-светляк. Ашкарсуг познакомил его со жрецом-шуиллой, таким же длинным, татуированным и тощим, с полной пастью золотых зубов, а сам присел на корточки у стены. Как ни странно, жрец, представившийся преподобным Ушуром, его новостями заинтересовался.

- Вороний Принц? Тот, что наделал шухера своими двумя мечами в первые годы зимы Фимбул? – блестя золотом во рту, спросил шуилла.

На нем даже не было священнического одеяния – только ветхая рубаха с закатанными рукавами, расстегнутая на груди, и кожаные узкие штаны, на вид не особо удобные. На ногах рваные сандалии, зато за поясом – боевой скипетр-гистукул. На чисто выбритой голове был вытатуирован львиный череп, из глазниц которого росли цветы. Пьецух и жрец сидели на деревянных лавках за столом во внутреннем дворе храма, и напоминало это, если честно, внутренний двор начальной школы Мардука, а никак не святилище одного из самых могучих божеств Золотой Эпохи. Под крышей болтались на цепях такие же фонари с духами-светильниками. К ночи ветер усилился, и их свет метался по двору, будто играя сам с собой в пятнашки.

- Он самый.

Ушур постучал длинным ногтем по передним зубам. Зрелище это было далеко не приятное.

- А ведь он считался когда-то одним из воплощений Нергала. Возможно, это нам на руку. Правда, понадобятся доказательства. Я упомяну его в своей ближайшей проповеди, но, чтобы люди поверили, всегда требуется нечто большее.

Мардук передвинул к нему по столу кошелек с двумя десятками серебряных шекелей – и тут же по взгляду жреца понял, что ошибся. Ушур осклабился.

- Я отсек бы тебе руку за святотатство, не будь ты чужаком. Это там, в городе, вы считаете, что мера всему – медь, серебро и золото. А мы тут верим. Если Вороний Принц явит себя, люди пойдут в храм. Если ты солгал, мы придем за тобой.

Впрочем, Ашкарсуг, несмотря на искреннюю веру в несокрушимого воителя Нергала, деньги с охотой принял.

Тем же вечером новость разошлась по всем каналам, с легкой подачи дядюшки Энлиля, который в заботе о племяннике тоже времени не терял и накропал крышесносный репортаж, с привлечением Трисмегиста, пустынного гуля из окрестностей Равнинного Храма, а также чиновников космопорта, которые заметили на одном из верхних уровней пришвартовавшийся «Вингелот». Поскольку взорванная Башня, хвала Бельфегору и двум сотням принесенных ему внеплановых жертв, уже вновь заработала, и биржевые котировки нерешительно поползли вверх на возобновлении торгов, репортаж имел успех. Немедленно подскочили акции нефтедобывающих и оружейных компаний. Весь мир жаждал новой войны, великой бойни, но желательно не на улицах Нью-Вавилона и других городов Земли или даже Марса, а где-нибудь там, в эфирных слоях, чтобы жевать орехи в меду и делать ставки.

Последним местом, куда Мардук Пьецух наведался этой ночью, была, как ни парадоксально, квартира старого приятеля его деда, возвышенного Рамаля Энкиду. Энкиду было уже за двести лет, он давно потерял зрение, что не мешало ему писать чудесную музыку. Великую, божественную, эфирную музыку. Музыку, которая трогала души и сердца, даже такие черствые и прожженные, как сердце Пьецуха. Второй, запасной кристалл он в основном и использовал для трансляции гармоний Энкиду, потому что дядюшка Энлиль их проигрывать наотрез отказывался – мол, его сразу выкидывало в Небесный Сад Гюлистан, где к нему начинали приставать развратного вида дэвы обоих полов.

Несмотря на возвышенность, Энкиду очень любил коммерческие заказы. Это, по его словам, было чистой воды вызовом – написать свое, но так, чтобы при этом удовлетворить клиента. Особенно часто он работал для Синедриона и для Небесных Хоров. Поэтому, услышав предложение Пьецуха, великий композитор скорее обрадовался, чем удивился. Мардуку пришлось практически опустошить унаследованный от отца банковский счет, но зато в результате он был уверен. Глядя в белые от катаракты глаза музыканта, на его высокий пергаментный лоб, он как будто уже слышал первые аккорды небывалого хорала. «Ave verus princeps Andras». Да, он будет называться так. Почему-то Мардуку казалось, что мертвая латынь лучше всего подойдет для гимна Мертвому – да нет, уже Возрожденному – Богу.

Укладываясь спать под утро, когда сквозь ставни уже пробивались первые медно-золотые лучи, он впервые с момента ухода из здания Синедриона вспомнил о Майе. Для нее ли он так старался? Или – чего уж врать себе – дело было вовсе не в жрице, почти наверняка обреченной? Или не только в ней? Просто такова уж природа тех, кто – все-таки, хоть сотой долей души, хоть самым ее краешком – верил в Мертвых Богов. Ему всю жизнь хотелось чуда. А теперь его попросили – нет, ему приказали – сотворить чудо собственными руками. Не для того ли он, Мардук Пьецух, обычный и даже не самый удачливый журналист, пришел в этот грешный мир? Не в том ли его предназначение? И не было ли в этом настоящей искры божественного? Мардук блаженно закрыл глаза, голова его коснулась подголовного валика – и тут он вспомнил, зачем, собственно, ездил сегодня в Синедрион. Весь сон прошел, как ни бывало. Кем бы ни был этот мерзавец обвинитель, он не смеет так с ним обращаться. Шантажировать, угрожать, да еще и не ответить на главный вопрос – в чем фокус с жертвоприношениями и куда, на самом-то деле, подевали Астарота/Астарту? Мардук крайне не любил, когда крышесносный, по его мнению, материал, уплывал из рук. Итак, пока брошенное в землю зерно набухает влагой, и пробуждаются первые ростки, он сам расследует это дело.

Глава 5. Жертвоприношение

«Утро встретило нас прохладным ветром из степи. Особенно ощутимо это было потому, что под нашими красными рясами-ниндабами и под накинутыми на обритые головы капюшонами мы были совершенно обнажены. Как женщины – их посадили в соседнюю телегу, влекомую двумя ленивыми ичбанами – так и мужчины. В итоге вместо того, чтобы переживать о грядущем, я поджимал пальцы ног и старался занять как можно меньше места в повозке, чтобы никого не коснуться. Чопорный англичашка, скажете вы, и будете совершенно правы. Кстати, красные одежды местные носили, вступая в брачный союз, так что, видимо, цвет ниндабов предполагал какое-то извращенное бракосочетание обреченных на смерть жертв и демона.

Охранники наши все обкурились, от них несло сладковатой дурью, а для развлечения они время от времени тыкали в пленников копьями. Слава богам, наконечники были такими же тупыми, как этот сброд. Мунташи старался сидеть поближе ко мне. Амрот и Бальдр расположились у заднего борта, а Андрей, как зачастую в последнее время, пялился в пустоту, сидя в центре. Остальные жертвы, что-то знавшие или подозревавшие, держались от нас подальше. Что интересно, мечи Андрей оставил в Тавнен-Гууде под охраной Клауса. Только так ему удалось убедить нашу птичку отвязаться и не лететь следом. Клаус уселся на мечи, как куропатка на гнездо, и злобно шипел на любого, кто пытался приблизиться.

Однако самым странным было то, как нас провожали жители города. Выходя пару раз за стены дворца, я заметил, что тавнан-гуудцы редкостные домоседы. Однако этим утром на улицы высыпало, казалось, все население, от нищих до богачей. Они выстроились вдоль дороги, вдоль текущих грязной водой арыков, и стояли на коленях. Я тихо спросил у Мунташи, так ли провожают тут всех обреченных на смерть. Он покачал головой. Охранники тоже, слегка отрезвев от своего дурмана, испуганно переглядывались и сильней сжимали копья. Правда, когда мы выехали за городские ворота, весь их испуг прошел.

Мы тащились по степи больше десяти часов. Телеги поднимали клубы пыли. Выцветшее небо смотрело на нас без сожаления и без сочувствия. Мелкие птахи, похожие на жаворонков, стригли воздух над необъятным травяным простором. Первое время по обе стороны от дороги тянулись поля – похоже, здесь йер-су занялись земледелием, хотя на нашем Опале продолжали кочевать с табунами идалов. Потом злаковые культуры пропали, и снова вокруг была только степь, местами переходящая в настоящую пустыню. Нас не кормили и не поили, ни мужчин, ни женщин, и не давали слезть с телег, чтобы справить нужду. Где-то на полпути, уже после полудня, Мунташи поднял голову к небесам и завел тоскливую песню на местном языке. Я ожидал, что кто-нибудь из охраны огреет его копьем, однако стражи, похоже, были людьми привычными. Сначала песню подхватила девушка с соседней повозки – тонкий девичий голос понесся над равниной, вверх, в белое от жара небо – а потом и другие узники, и даже, как ни странно, Андрей. Откуда он знал эту песню? Считывал прямо из голов певцов? Или это было что-то древнее, неподвластное разуму? Голос у него тоже как будто стал моложе и звонче, чем я помнил по Лиалесу и истории с Плясунами. Примерно таким голосом он исполнял песню на обрыве, в Равнинном Храме, перед тем, как разбить черную гитару о камни. Каким-то образом я тоже понимал слова:

Меня от этого заунывного пения и непрерывной тряски потянуло в сон, и, примостившись кое-как у борта телеги, я закрыл глаза и задремал. А что? В чем моя вина? Наверняка в какой-то иной жизни я был бы обычным сельским врачом, не наделенным избытком воображения. Ну не хотелось мне представлять, как меня швырнут на алтарь и вырвут из груди сердце, а демон с хохотом вопьется в него клыками. К тому же, будем откровенны – я понятия не имел, что задумал Варгас, но барону Халфасу заранее сочувствовал…»

Гураб не понимал, что происходит. Они добровольно нацепили жертвенные плащи-ниндабы, добровольно уселись в корявые колымаги и добровольно ехали на заклание. Прежний Андрас просто заявился бы в храм и разнес все к чертям свинячьим. Этот болтался в телеге, обняв руками колени, покорно глотал дорожную пыль, пялился в небо и подпевал заунывному вою местных доходяг. Не то чтобы ассасина это пугало. Он наделся, что в крайнем случае они вдвоем в Бальдром и сами как-нибудь покончат с демоном. Тревожило другое – как Андрас выполнит свое обещание? Как, при таком настрое, он намерен отправиться в Бездну и сразиться с Великим Герцогом? Впрочем, Гураб решил не торопить события. Он чувствовал себя в относительной безопасности, так что лучше было просто заткнуться и наблюдать.

- Что думаешь? – тихо спросил он у Бальдра, которого происходящее, судя по всему, изрядно забавляло.

- Его сиятельство маркграф пребывают в меланхолии, - таким же шепотом ответил Одинсон. – Песни, видишь, поют. Я слышал, как он пел Фрейе, обольститель хренов. Звучало это иначе.

- Не сомневаюсь, - раздраженно ответил Гураб. – Я не об этом спрашивал. Какой, по-твоему, у него план?

Последние слова он произнес чуть громче, чем следовало, и стражник, тащившийся за телегой, чувствительно ткнул его копьем между лопаток. Ассасин зашипел. Ему пришлось оставить свой минтаф во дворце, там же, где хранились сейчас мечи Андраса, и без него он действительно чувствовал себя голым. Неприятное ощущение, несмотря на умение извлекать ледяные иглы из воздуха и сломать шею противника одним ударом ладони. Бальдр, заметив его дурной настрой, приподнял край своей накидки и продемонстрировал пузатую фляжку. Как он ухитрился ее там припрятать?

- Можем нажраться, - радостно шепнул он. – Дело пойдет куда веселее.

Дело и без того пошло весело. Примерно через два часа, когда небо на западе уже начало предвечерне золотиться, они достигли городских ворот. Эти ворота были совсем не похожи на тавнан-гуудские. Высотой больше трех дугу, цельнометаллические и невероятно тяжелые, они открывались с помощью лязгающих механизмов. Вместо стражей в нагрудниках их приветствовала четверка медных големов. В подворотной арке чадно горели факелы, распространяя запах нафты. Как только они выехали на площадь за аркой, на сидящих в повозках упала тень. Тень огромного Храма нависла над всем городом, и, хотя купол его горел в закатных солнечных лучах чистым золотом, ниже колыхалась вязкая тьма. Гураб наконец-то понял, почему стражники так себя вели в Тавнан-Гууде. Наверное, для них поездка за городские стены Эргала была желанной отдушиной, потому что дышать в этих стенах было трудно даже ему. Сладковатый запах падали, металлические нотки крови, тяжелый дух фимиама, свежезабитой дичины, нутряная вонь – вернейшие признаки демонического одержания.

Войдя в город, стражники подтянулись и образовали некое подобие строя. К их отряду присоединилось еще несколько человек. Телега прогремела по камням городской площади, почти невидимым в грязном сумраке, и остановилась у одной из храмовых пристроек. Тут же ушей Гураба достигло низкое, гортанное пение, куда более пугающее и заунывное, чем песня-плач обреченных. Во мраке горели огни, и это уже не было солнечным светом. Маслянисто-красный огонь семисвечников, украшавших храмовые карнизы, отбрасывал кровавые отблески на черный камень лестниц.

Когда их сгружали с повозки, сопровождая это окриками и пинками, Гураб все же пробился к Андрасу и взял его за плечо. И тут же, едва сдержав ругательство, отдернул руку. Плечо демона было горячее, словно раскаленный в костре камень, и обжигало даже сквозь ткань.

- Что ты задумал? – шепнул ассасин.

Андрас одарил его отсутствующим взглядом из-под капюшона ниндаба. Казалось, он находился в трансе. Увиденное Гурабу уже совсем не понравилось. А что, если этот, другой Андрас вовсе не собирается убивать здешнего барона? Мало ли что он там обещал царице. Или ему. Или кому угодно. Может, он и сам не прочь отведать жертвенной крови – хотя прежний Вороний Принц кровавую дань не особо любил и старался избегать, вот разве что в битвах....

Ассасин отступил на шаг и перехватил Бальдра.

- Готовься, - тихо проговорил он. – Может, нам придется сражаться самим. Может, не только против Халфаса.

- Расслабься, - хмыкнул Бальдр и дохнул на него перегаром.

Боги Асгарда, и когда он успел?

Их затолкали в храмовую пристройку. Там обнаружились еще пленники в таких же красных плащах, и Гураб понял, что Тавнан-Гууд был не единственным поселением, с которого прислужники демона брали дань. Люди сидели на полу или стояли у стен. Сухощавые женщины-жрицы в черных сутанах разносили кубки с питьем, пахнущим горько и пряно. Ассасин неожиданно вспомнил, что, по обычаям бельфегорейцев, жертв опаивали перед убийством. В отличие от слуг Мушиного Короля, который предпочитал все свежим и дергающимся, эти чтили порядок и внешнюю благопристойность. Кроме того, зелье разжижало кровь. Бронзовый кубок сунули к самому его рту. Он инстинктивно попятился и наткнулся спиной на острие копья стражника.

- Пей! – приказал тот с густым нижне-аккадским акцентом.

Гураб скосил глаза и обнаружил, что сын Высокого уже заглатывает дурман с обычным своим энтузиазмом, словно ему предложили очередной бурдюк с цецигу-тосом. Остальные тоже безропотно пили, и лекарь, и фальшивый муж царицы, и сам Андрас. Он прижал губы к острому краю кубка и сделал глоток.

Зелье обожгло гортань и пищевод, скатилось в желудок кипящей волной. Мир сразу поплыл. Вот вроде бы только что Бальдр стоял у толстой, почерневшей от факельной копоти колонны, а сейчас уже опирался на неохватное, как ствол ирайи, тулово огромного змея. Змей, покрытый черно-зеленой чешуей, перекатывался с пола на потолок, и снова на пол, и так по кругу, только Бальдр ничего не замечал и глупо улыбался, и так же глупо хмурился. Стены зала колебались, то расширяясь, то снова сжимаясь, словно стенки гигантского желудка. И гортанный напев стал намного громче. Очень громкий, он наполнил всю голову своей сладкой вонью, его было не вытрясти из ушей.

Гураб попытался отыскать взглядом Андраса, но вокруг были только чужие узкоглазые лица в окладах красных, а теперь потемневших до цвета венозной крови накидок. Ассасин ухмыльнулся. Ему приходилось убивать и в храмах, и на ступенях перед храмами, но он не ожидал, что когда-то сам станет частью ритуала.

Как-то незаметно он очутился в другом зале, невообразимо громадном. Они скучились на полу у подножия гигантской лестницы с блестящими темными ступенями. Ступени блестели от крови. В зале воняло. Музыка была оглушительной. К лестнице тянулась цепочка служителей в мрачных сутанах. На верхушке, на плоском возвышении, куда вела лестница, стоял трон, и что-то ворочалось там, черное, косматое и огромное, с бычьей головой, с золотыми рогами и красными углями глаз. От трона струились тени. Тени падали на площадку со служителями, выплескивались из дверей, они затопили весь город.

Вдруг в зале раздался крик. Один из служителей обернулся. Он держал в руках золотое кадило со священными курениями, его лицо скрывалось в дыму, но, когда кадило качнулось влево, Гураб разглядел, что служитель юн, почти мальчик. Черты его показались ассасину смутно знакомым, и мгновение спустя он понял, почему. От толпы узников отделилась женщина. Уронив капюшон, она бежала к молодому служителю, и Гураб с ужасом узнал Ылдыз. Ее голова тоже была обрита. Она тянула к служителю руки и что-то кричала. Лекарь – внезапно оказалось, что он стоит рядом, по левую руку от Андраса – сказал: «Похоже, это ее сын». Женщину сбили с ног стражники. Она лежала, скорчившись, на полу. Кадило в руке молодого служителя не дрогнуло. Гураб чувствовал, что должен броситься вперед, защитить эту женщину, но почему-то не мог сделать ни шага, словно его ступни вросли в пол.

Над залом пронесся звук, что-то среднее между хрюканьем, трубным ревом взбесившегося слона и мычанием. Гураб не сразу понял, что это хохочет демон. Пламя светильников задрожало. Тени под потолком заскользили быстрее, словно юркие карпы в воде пруда.

В этот момент все и произошло. Двое высоких, крепких на вид жрецов вывели вперед одного из пленников. Один из жрецов сорвал с его плеч ниндаб. Пленник покачнулся. Жрец протянул руку, чтобы поддержать его, однако человек отстранил руку священника, и только тут Гураб понял, что это Андрас. Совершенно обнаженный. Невысокий, жилистый, бледный, с огромным шрамом на груди – словно его сердце один раз уже пытались вырвать или даже вырвали. Без всяких усилий оттолкнув могучего жреца, он начал подниматься по лестнице, туда, где чернел трон и сочился тьмой алтарный камень перед троном.

- Что он делает? – громко спросил лекарь слева от Гураба.

Кажется, зелье на него совершенно не подействовало – а вот на ассасина снова накатило. Ему казалось, что Андрас идет не по лестнице, а по спине гигантской змеи, того же черно-зеленого чешуйчатого исполина, что он видел раньше. Змея струилась у Андраса под ногами. Струился фимиам, струилось пламя, струились звуки жреческого хорала, и Гураб в своем помутнении подумал, что это не жертва шагает к алтарю, а принц-изгнанник поднимается к своему законному престолу. Ассасина качнуло. Лекарь подхватил его под локоть. Андрас достиг верхней ступеньки и так же спокойно улегся на алтарь. Сам! Сам лег на проклятый камень. Что он задумал? Хорал достиг последнего оглушительного крещендо и затих, только где-то поблизости тихо плакала женщина. Темнота под потолком зала насторожилась – ей происходящее тоже не нравилось. Вытянулись вверх пламя светильников и дым курильниц. Первосвященник в черном с золотой нитью одеянии, в высокой узорчатой митре, шагнул к алтарю и вскинул массивный обсидиановый нож. Лекарь, резко отпустив руку Гураба, внезапно и очень громко в тишине зала выругался и заорал: «Все ко мне! Ко мне!». Несколько ближайших пленников бросились к нему, лежавшая на полу женщина приподнялась на локтях, а нож жреца обрушился вниз. Раздался очень отчетливый хруст, с которым клинок вонзается в плоть, круша хрящ и кости – и тут зал затопила настоящая тьма. Во тьме был бесконечный ужас, и были бесы, и была Смерть.

«Происходящее приняло все оттенки болезненного бреда, когда нам поднесли какой-то местный вариант «питья забвения». Выпить его мне пришлось, потому что стража недвусмысленно наставила на нас копья. Однако, в силу немного иной физиологии (все же я был из другой вселенной) или общей устойчивости к токсинам (у всех медиков ЦТС за счет гепатостимулирующих препаратов может при необходимости резко и таргетно повышаться активность печеночных ферментов), на меня зелье вообще не подействовало. У альва, напротив, сразу поплыло сознание, зрачки расширились на всю радужку. Бальдр, с удовольствием поглощавший любой алкоголь и наркотики в неограниченных количествах, очень взбодрился и тихонько затянул какой-то мотив о мировом змее Ёрмунгарде, держащем на своей спине земной шар. Что творилось с Андреем, я не мог рассмотреть, нас разделяло несколько рядов узников.

Стражи в сопровождении жриц перегнали нас через широкий двор и затолкали в храм через задние двери. Внутри все выглядело примерно так, как я и представлял – массивные плиты пола, высокие колонны, курильницы, семисвечники, лестница, трон, алтарь – а вот пахло как в частном зоопарке, который функционировал в пляжной зоне Саутгемптона до того, как зеленые окончательно их не разогнали. Пахло зверьем, а точнее Зверем. Большим хищником. Я вспомнил черную пантеру, ходившую взад-вперед по клетке, и валявшиеся на полу большие обглоданные кости. Впрочем, тут – насколько я мог разглядеть в полумраке – на троне развалился человек в алой робе и с бычьей головой. Точнее, демон.

Я ждал, какие действия предпримет Варгас, однако все пошло не по плану, если он вообще существовал. Я услышал крик, развернулся и увидев, как одна из пленниц-женщин, откинув капюшон накидки и вытянув руки, бежит к молодому прислужнику с кадильницей. Из-за начисто обритой головы я не сразу узнал в этой женщине царицу Ылдыз. Прислужник даже не шелохнулся, но в чертах его юного лица несложно было заметить поразительное сходство с Ылдыз-наран. Вывод напрашивался, и я шепнул стоящему рядом Амроту: «Похоже, это ее сын». Женщину, конечно, тут же сбили с ног и принялись бить древками копий. Демон, сидевший на троне и за всем этим наблюдавший, утробно и гулко расхохотался. А Варгас, стоявший впереди, ближе всех к лестнице, шагнул вперед, отстраняя жреца…

Дальнейшего, как я подозреваю, не услышал и не понял никто из присутствующих, потому что для обычного слуха все происходило беззвучно. Но при этом так громко в психическом плане, что у меня чуть не лопнул мозг. Варгас, совершенно обнаженный, начал подниматься по лестнице. У него не было никакого оружия. Демон на троне тут же издевательски завопил: «Приветствую юного маркграфа Андраса! Бельфегор, владыка Пламени Бездны, передает тебе горячий привет».

Странно было бы ожидать, что Халфас не распознает, кто перед ним. Андрей продолжал свой подъем, игнорируя телепатические вопли быкоголового. Тот не унимался: «Где же твои прославленные мечи, Вороний Принц? Или надеешься заломать меня голыми руками? Ты был слабаком и таким же остался, и я принесу моему господину твою голову, но сначала пожру твое сердце».

Андрей совершенно не обращал на него внимания, как будто не слышал. А, может, и на самом деле не слышал. Мне не нравилось его состояние в последние дни, все эти взгляды в никуда, горячечные пятна лихорадки на скулах. И я все еще недоумевал, каков план? Что он собирается делать: испепелить демона, призвать легионы Воронов, поразить своей магией, извлечь из воздуха черный меч или меч золотой? И только когда он безропотно сам улегся на алтарь, до меня дошло.

Он с самого начала не планировал использовать демоническую силу. Он планировал пустить в ход Дар. Иначе зачем еще ему измерять мой «колодец»?

Волосы встали бы дыбом у меня на голове, если бы я не остался без них. Я вполне понимал, в отличие от идиота-Халфаса и других собравшихся здесь, чем это грозит. Вся разумная жизнь на Опале может исчезнуть за считанные минуты, если клинок вонзится в его сердце. А я? Может, у меня и был «колодец», и в теории я знал, что прорыв «инферно» можно остановить лишь другим «инферно», но меня ничему не обучали. Я все же заорал: «Все ко мне! Ко мне!», лихорадочно вспоминая, что я знаю об этом. Жрец в высокой митре уже занес нож. Мунташи и несколько других пленников метнулись ко мне, стражи завертели головами, жрецы вскинули руки в молитвенных жестах. Все было как в замедленной съемке.

Варгас рассказывал мне однажды. «Инферно», - говорил он, - вскрывается либо снаружи, при смерти носителя, либо изнутри». «Как?» – спросил я тогда. «Как если бы вы сами себя пырнули изнутри ножом, - ухмыльнулся он. – Ножом из самого плохого, что с вами случалось».

Мой мозг заметался, пока рука первосвященника с ритуальным кинжалом падала, мучительно медленно. Отец, как он порол меня на конюшне и называл «слюнтяем и слабаком», если я отказывался стрелять в лисицу или падал с коня? Мимо. Болезнь матери, страх за судьбу сестер? Нет. Смерть тех несчастных горняков, ожоги, раны, радиация, расстрел Мунташи? Недостаточно. Что же, что?

Нож рухнул вниз, и купол «инферно» распахнулся. Темнота в храме сделалась куда гуще, огонь светильников задымил и угас, ужас пополз от нефритовой лестницы и стен, ужас, в котором метались орущие крылатые твари и слышались людские крики… и тут я вспомнил. Последний взгляд Эрмин. Когда она перехватила повод моего идала там, во время бешеной скачки, чтобы вырвать у меня пистолет, как она смотрела черными горящими глазами, как прощалась… Теперь я точно знал, что прощалась. Я почувствовал, что грудь нестерпимо жжет изнутри, и в этом была печаль, и была боль, но куда больше злости. А потом я тоже прорвался».