ТЕЙЛОР

Я наблюдал из окна, как Ками выходит из машины брата, и мной овладело бессилие. Настоящее бессилие, поскольку я хотел, чтобы Ками принадлежала мне. Я не мог взять в толк, как вообще возможны отношения между ними, но… Они и в самом деле считали, что я не замечаю, как они смотрят друг на друга? Как они беспрестанно ищут друг друга глазами?

С тех пор, как умерла сестра, моя жизнь свелась к тому, чтобы стать лучше всех. Лучше всех в школе, лучше всех в баскетболе и самым лучшим сыном, который делает все, что его просят. Сыном, который всем угождал. У которого имелся самый большой потенциал. Который преодолел все быстрее всех. Который просто продолжил жить. Ребенок всех сразу и в то же время ничей.

Я с силой сжал кулаки.

Я ужасно устал быть чертовым улыбашкой, который все принимал как должное.

Да, мой брат вытянул нашу семью. Да, он спас нас в той аварии. Да, я понимал, какую ответственность он взвалил на свои плечи в ту же секунду, когда наша сестра перестала дышать. Но я устал чувствовать себя виноватым. Виноватым в том, что у меня было, в том, чего я добился. Виноватым в том, что мне позволено продолжать жить свою жизнь, в то время как его жизнь оказалась полностью разрушенной.

В этом не было моей вины.

Я увидел, как Ками оставила велосипед в саду и вошла в свой дом. Вся ее одежда была мокрая, и у моего брата тоже.

Чем они занимались?

Я с силой зажмурился, не желая думать об этом. Ками сказала, что мы с ней попытаемся. Она даже говорила, что любит меня, черт побери. Хотя в ее «я люблю тебя» мне чудилась другая любовь, которую испытывают к другу, а не к парню, не к любовнику, кем я хотел стать для нее.

Наши отношения оставались в подвешенном состоянии, но я доверял своей лучшей подруге. Я доверял тому, что она выглядела счастливой, когда мы находились вместе. Доверял тому, что вдвоем нам удавалось преодолеть все препятствия… или почти все.

Я услышал, как закрылась входная дверь, и покинул комнату Тьяго. Спустился по лестнице, а когда мы на полдороге встретились, различил в его глазах нежелание пересекаться со мной. Он избегал зрительного контакта, поскольку старался скрыть от меня что-то.

Я почувствовал, как внутри поднимается волна эмоций. Негативных. Таких, какие нельзя испытывать к родному брату. Таких, которым не место в человеческой душе.

– Где мама? – спросил Тьяго, вешая куртку на вешалку и подходя к лестнице.

– Ты знаешь, где она.

Я почувствовал холод в своем голосе.

Брат, кажется, тоже его заметил, но решил не заострять внимание.

– Нам нужно что-то предпринять, – произнес он, поднимаясь на площадку. – Так больше не может продолжаться.

– Я попытался с ней поговорить, но она не желает ничего слушать. В том числе того, что мы вчера ей рассказывали.

Тьяго пересек коридор до дальней двери – той самой, на которой розовыми буквами до сих пор было написано «Люси». Медленно открыл створку и вошел в комнату.

Я последовал за братом, прекрасно зная, что понадоблюсь ему. Последовал, хотя стоило войти в эту комнату, и мое сердце заново разбивалось на мелкие осколки.

Мама сидела на полу, прислонясь к маленькой кроватке Люси. Эту розовую кроватку в форме замка отец специально делал на заказ. Только так родителям удалось уговорить сестру вылезти из колыбели.

Ее игрушки до сих пор лежали точно так же, как восемь лет назад. До праздника Люси играла с чайной посудой, и чашечки так и стояли на полу – так, как она расставила их, когда кормила свои мягкие игрушки. Они продолжали сидеть вокруг деревянного стола в ожидании, что хозяйка вернется и нальет им добавки несуществующего чая в пустые чашки. Вот только их хозяйка больше никогда не вернется.

В руках мать держала пижаму Люси и до сих пор прижимала ее к лицу, хотя время оставило на голубой ткани в горошек только запах пыли.

Стоило закрыть глаза, и я с легкостью мог представить сестру. Представить, как она сбегала вниз по лестнице, сонная, и одной рукой обнимала бобренка Отора, любимую игрушку, а второй протирала глазки, стараясь проснуться до конца и начать играть.

Как она играла! Сколько в ней было жизни!

Я до сих пор видел, как она расставляла чайные чашечки и заставляла нас с братом присутствовать на бесконечных полдниках. Я ужасно на них скучал и ныл почти все время, что они длились, а Тьяго стоически терпел, ни разу не пикнув.

Люси следовала за нами повсюду и плакала, когда мама не разрешала ей уходить с нами, потому что мы были как два дикаря и она бы поранилась в наших проделках.

Каждый из нас любил ее всем сердцем.

И мы скучали по ней каждый день, ежечасно, беспрестанно.

Но нам следовало двигаться дальше.

Тьяго сел рядом с матерью на покрывавший паркет розовый ковер. Отец постелил его, чтобы Люси спокойно играла на полу и не ранила коленки.

– Мама, тебе нужно съесть что-нибудь.

Она закрыла глаза, и по ее щекам снова заструились слезы.

Я сел с другой стороны от нее и обнял за плечи. Мне доставляло невероятную боль видеть, как страдает женщина, которую я любил больше всех на свете.

– Мама, пожалуйста, пошли отсюда.

Она покачала головой и сильнее вцепилась в пижаму.

– Моя девочка, – пробормотала мать, переводя дыхание. Она сделала глубокий вдох, потому что иногда у нее не получалось наполнить кислородом легкие, полные горя. – Почему ей пришлось уйти? Почему я потеряла ее?

Ни у кого из нас не имелось ответа. Мы каждый день задавались вопросом, но так и не сумели этого понять.

– Мама, ты обещала, что мы уберем ее вещи. Ты обещала, – с нажимом произнес Тьяго. Иногда меня удивляло, что он всегда словно знал, как именно нужно говорить с матерью. Не моргнув глазом, он умел за секунду сменить нежность на требовательность. – Условием того, что мы вернемся в Карсвилл, было начать все сначала по-настоящему. Оставить все это в прошлом.

– Я знаю, – кивнула она через какое-то время и медленно поднялась на ноги. А потом посмотрела на нас и вытерла слезы. – Вы двое – самое ценное, что у меня осталось. – Мама грустно улыбнулась, по крайней мере, улыбнулась. – Я люблю вас больше, чем вы можете себе представить. Завтра мы соберем ее вещи и отдадим в церковь, как и планировали. Но сегодня позвольте мне оплакать ее потерю. Сегодня я бы пекла ей торт на день рождения, и мы поставили бы две свечки вместо одной.

Я почувствовал боль в груди, когда представил себе эту картину.

Люси в двенадцать лет. Люси с зачесанными назад белокурыми кудрями или с косичками, как ей всегда нравилось. Люси, сонная шагающая вниз по лестнице… Люси, задувающая свечи и открывающая подарки…

Я поднялся на ноги и, поцеловав мать в макушку, направился к выходу.

– Как скажешь, мама.

Но перед тем, как покинуть комнату, я захватил маленькую фарфоровую чашку, на которой Люси коряво написала мое имя.

Это… пусть останется со мной.