Продолжение того же дня

События развивались с нарастающей скоростью, грозя накрыть лавиной зазевавшихся участников.

Взрыв у цветочного магазина «Флора» уничтожил «Мерседес» Корнеева, но хрупкий мостик между жизнью и смертью уцелел и на этот раз – третий по счету, роковой. До приезда полиции, пожарных и дорожной службы пострадавший скрылся с места происшествия. Кратковременная потеря сознания не смогла остановить его. Придя в себя, кое-как отряхнувшись, он ворвался в торговый зал, сгреб охапку цветов, бросил на прилавок деньги, не считая, и выскочил ловить такси.

Наверное, он все еще находился в состоянии шока. Когда человека ведет не сознание, а некий заранее настроенный механизм, который внезапно запустился, начал действовать и не собирался прекращать своей работы.

«Если я встречу ее, если я успею, – звенело в голове Петра Даниловича, – она станет моей женой. Я должен успеть! Любовь к ней спасла меня. Если бы я не вышел покупать цветы… Феодорушка! Ты казнишь, ты же и милуешь».

Обуреваемый безумными мыслями, рисующими ему то образ Феодоры-убийцы, то Феодоры-возлюбленной, Корнеев, едва помня себя, ехал в такси в аэропорт, подгоняя шофера.

– Туман сильный, – оправдывался тот, не глядя на странного пассажира. – Разбиться хотите? А я не могу, у меня дети.

– Не разобьемся, голубчик! – с эйфорической улыбкой на лице убеждал его респектабельный, но какой-то всклокоченный, в дорогой и грязной одежде мужчина. – Раз я не взорвался десять минут тому назад, мне уже ничего не грозит! По крайней мере сегодня.

– Так это ваша машина горела?

– Моя. Гони, прошу тебя. Озолочу! – Мужчина вытащил из пухлого портмоне пару стодолларовых купюр, сунул таксисту. – Это аванс. Если успеем ко времени в аэропорт, ты не пожалеешь!

«Чокнутый мужик! – подумал водитель, прибавляя газу. – Видать, его хорошо взрывной волной бабахнуло. Как бы он не окочурился у меня в салоне!»

Неестественная улыбка, блуждающая по лицу пассажира, настораживала таксиста. Так бывает, что после сильного удара или контузии человек ходит, разговаривает и почти не чувствует боли, а потом вдруг надолго теряет сознание или вовсе падает замертво.

Таксист ехал с такой скоростью, какую только позволяли развить туман и загруженность трассы. И все же – не успел.

Корнеев не поскупился, заплатил по-царски, как обещал.

– Не твоя вина, парень, – вздохнул он и пошел к выходу из аэровокзала: нелепый, в стильном, длинном, испачканном пальто, с огромным букетом роз и лилий. Из пышной охапки вылетали цветы, падали ему под ноги. – Эй! – обернувшись, крикнул Корнеев шоферу. – Подожди меня на всякий случай!

Петр Данилович испытывал жесточайшее разочарование, под которым теплилась слабая искорка надежды. А вдруг рейс задержали? В голове шумело, все тело наливалось безысходной свинцовой усталостью. Он поднял глаза и не поверил им – навстречу, по мокрому асфальту, как в его мечтах, плыла Феодора, под зонтиком, с сумкой через плечо.

– Разве идет дождь? – прошептал он. – Я не чувствую.

И тут, словно кто-то на небесах включил все звуки, возникли и шорох капель, и шаги людей, и голоса, сигналы автомобилей, шум аэропорта.

На лице Феодоры появился румянец, глаза ее расширились, брови поползли вверх, а губы приоткрылись в крайнем изумлении.

– Не ожидала увидеть меня живым? – не понимая, что он говорит, бросился к ней Корнеев. Обнял, прижал к себе крепко. – А я еще не любил тебя, не ласкал! Значит, ни огонь, ни вода меня не возьмут, ни пуля, ни взрывчатка, заговорена моя жизнь от всякого зла.

– Что с вами? – удивленно прошептала Феодора, вдыхая исходящий от него запах дыма, гари, перемешанный с ароматом французской парфюмерии и цветов.

– Потом! Все потом. Дай насмотрюсь на тебя!

– Рейс задержали, – объясняла она, хотя никто ее об этом не спрашивал. Слова были нужны для того, чтобы скрыть неловкость, пылающий в груди жар.

Отец Владимира целовал ее, задыхаясь от страсти, и она, кажется, отвечала на его поцелуи. Умопомрачение! Безумие…

Шипы роз впивались в кожу, но ни он, ни она не ощущали боли, только всепоглощающую жажду обладания, в которой физическое и духовное так тесно сплелось, что превратилось в неразрывное целое.

– Тяжкая форма любовного недуга, – шептал Корнеев. – Неизлечимая. Я погиб, красавица моя. Погиб! Тебе не стоит тратить на это лишних усилий.

Феодора чуть отстранилась:

– Вы о чем?

– Говори мне «ты». Теперь можно.

Он махнул рукой таксисту, который терпеливо ждал щедрого пассажира. Если тот за обратный путь отвалит столько же, сколько за дорогу сюда, на сегодня рабочий день можно считать оконченным.

– Едем в Ольховку, – сказал Корнеев, как о чем-то давно решенном. – С Владимиром я разберусь сам. Завтра.

– Он приедет встречать меня, – опустила глаза Феодора. – Вы… ты… отдаешь себе отчет…

– Отдаю! – перебил Корнеев. – Никогда еще я не осознавал с такой исчерпывающей ясностью, чего именно мне хочется. И готов отчитаться за свои чувства и поступки где угодно и перед кем угодно.

– Почему ты на такси?

Феодора постепенно привыкала по-новому обращаться к этому мужчине, который еще четверть часа тому назад был ее свекром. Кем же он стал ей сейчас?

– Мой очередной «Мерседес» взорвался и сгорел у цветочного магазина «Флора», где я покупал для тебя эти цветы! – почти весело воскликнул Петр Данилович. – Представляешь? Вот незадача. Я едва не опоздал!

– Как… взорвался?! – побледнела Феодора.

– Это ерунда. Не имеет значения, – серьезно произнес он, беря ее за руку. – Я люблю тебя, несмотря ни на что.

– Вы… ты думаешь… Нет, это не я. Не я!

– Какая разница? Я жив, машина пропала, конечно, да черт с ней, куплю новую. Тебе какую хочется?

– Нет, погоди! – остановила его Феодора. – Так нельзя. Ты подозреваешь…

– Ничего я не подозреваю. Ничего! Мне плевать, честное слово. Веришь?

Она покачала головой.

– Зря! – огорчился Корнеев. – Ты меня совсем не знаешь. Пора это исправить. Хуже другое: Володька, стервец, кажется, нанял сыщика, тот ходит, всюду сует свой нос, вынюхивает, высматривает. Я боюсь за тебя! Понимаешь, написанное мной завещание может вызвать кривотолки в свете последних событий. Получается, что я невольно тебя подставил. Придется улаживать ситуацию. С сыном я поговорю, а вот…

– Что, если это не Владимир? – перебила она.

Петр Данилович озадаченно уставился на Феодору.

– Больше вроде бы некому.

– Откуда ты узнал про сыщика?

– Он явился прямиком ко мне домой, в Ольховку! Учинил допрос, приплел убийство какого-то инженера, старый план Силуяна Корнеева…

И Петр Данилович выложил все, о чем они говорили с детективом.

Таксист посигналил. Удивительный пассажир успел-таки встретить красивую даму – кто она ему? дочка? любовница? – и теперь они стоят под одним зонтом, болтают, словно сто лет не виделись. Странные люди. Дождь идет, а они не замечают.

– Садись в машину, – Корнеев открыл дверцу для Феодоры. – Надо ехать.

Туман почти рассеялся, и в Ольховку они добрались за два с половиной часа. Феодору клонило в сон, но задремать не удалось: слишком много всего свалилось на нее сегодня. Мысли мешали, пугали своей противоречивостью, путались. Неизбежность объяснения с Владимиром нависла тяжелой глыбой, придавила душу.

Дом Петра Даниловича поразил гостью простотой и удобством, патриархальным уютом, отсутствием помпезности, парадности и показухи. Здесь все было подчинено единой гармонии основательного, обустроенного быта, располагало к отдыху и наслаждению покоем. Ужасным показался Феодоре ее коттедж в Рябинках, полный вычурных угловатых предметов, кричащих цветовых пятен, красного и черного, массивных ваз, плюша, металла, крокусов и лаванды в горшках. Запах лаванды должен успокаивать, но все происходило наоборот, от его густого аромата мутилось в голове, подташнивало.

– Обслугу я отпустил, – признался хозяин. – Так что располагайся, будь как дома. Впрочем, почему «как»? Это твой дом, Феодорушка.

Он проводил ее в просторную, облицованную мелкой золотисто-зеркальной плиткой ванную, а сам отправился готовить ужин: блинчики с икрой, красную рыбку, цыплят в ореховом соусе.

Феодора полежала в горячей пенной воде, вытерлась, закуталась в длинный халат такого же золотистого цвета, как и стены ванной комнаты. Много вещей, подобранных со вкусом и любовью, поджидали ее на каждом шагу – изящные шлепанцы, шпильки для волос в специальной подставке, шелковая пижама, прочие женские мелочи. Хозяин заранее подготовился к приему очаровательной гостьи.

За столом Феодора сразу выпила изрядную порцию коньяка, охмелела. Впервые в жизни ей не хотелось притворяться, играть чужую роль. Она должна упиваться своим счастьем, а у нее слезы наворачивались на глаза.

– Ты поплачь, родная, – заметил ее состояние Петр Данилович. – Невесты всегда плачут перед венцом.

Он пошутил, а Феодора вдруг зарыдала в голос, уронила голову на руки. Долго, долго изливала она ему свое горе, рассказывала историю своей жизни, выкладывала всю подноготную, ничего не скрывая, не тая, – начиная с детства и до брака с Владимиром, до своих корыстных помыслов, до поместья в Рябинках, до своих ночных и дневных страхов, до подделки ключей и бродившей вокруг дома лешихи.

– Теперь ты меня разлюбишь, – вздыхала она, не веря своим словам. – Бросишь, прогонишь. Ну и пусть. В жизни один грех – ложь! Ничего нельзя начинать со лжи!

Она каялась, не оправдывая себя, не выгораживая, словно бы даже с наслаждением признавалась в самых мерзких поступках, самых грязных мыслях, самых порочных желаниях. Корнеев молча слушал, ни одна жилка на его лице не дрогнула.

– Любовь – как святая вода, все смоет, – сказал он, когда Феодора выплакалась. – И не такая уж ты отъявленная злодейка! А если и так, мне все равно. Грешить – значит грешить. Чтобы без возврата!

Вопрос, всю ли правду о себе открыла Феодора, не пришел ему в голову. Он задумался о другом.

* * *

Вечер того же дня

– Где ты был? – спросила Ева, разглядывая брошенную в ванной одежду Славки, всю в пыли и в земле. – Такое впечатление, что ты валялся в грязи. Опять с кем-то дрался?

– С лабиринтом, – пошутил сыщик. – Едва сумел одолеть. С трудом выбрался, твоими молитвами, дорогая.

– Придуриваешься? – рассердилась она.

– На этот раз – чистая правда.

И он рассказал Еве, куда ездил и на что наткнулся абсолютно случайно.

– Мои смутные предположения неожиданно оправдались, – подвел он итог. – Но вышел я оттуда чудом! После третьего круга блуждания с фонарем в кромешном мраке до меня дошло, что в одном из помещений два одинаковых проема с разных сторон: в один выходишь, в другой – через коридор и пару поворотов заходишь; снова в первый проем выходишь, и так до бесконечности.

– Как же ты сразу не сообразил?

– Сообразишь там, в темноте. Крошечная, миниатюрная ловушечка для слабонервных придумана просто, как все гениальное. Под землей легко поддаться панике: ориентация нарушается, воздух спертый, видимость ограничена – все пространство взглядом не охватишь, только то, куда падает свет фонаря. Заблудиться – раз плюнуть. Неопытному человеку лучше туда не соваться: пока разберешься, успеешь инфаркт получить. Замкнутое пространство – дрянная вещь.

– Но ведь Хованин – диггер со стажем. Он-то не должен был растеряться.

– Думаю, с инженером неприятность произошла в другом месте, – вздохнул Смирнов. – И несколько иного рода. Погиб он на поверхности, не под землей. А тут… такое ощущение, словно все еще только начинается.

– Что начинается? – не поняла Ева.

– Убийство. Дьявольский замысел кто-то только собирается привести в исполнение… или у меня воображение разыгралось. Последнее более вероятно. Ты дурно влияешь на мою психику, – шуткой Всеслав решил смягчить свой зловещий прогноз. – Выдумываешь бог весть что.

– Я? – Ева задохнулась от возмущения. – Ну, знаешь!

– Разве не ты пророчила следующее убийство?

Тут она вспомнила о своем открытии. Говорить или нет?

– Ты куда? – спросил он, когда Ева побежала в кабинет. – Обиделась? Прости.

«Вот, – огорчился сыщик, – опять ляпнул лишнее. Как научиться соблюдать чувство меры?»

Он уже хотел идти вслед за ней, извиняться, как она вернулась с толстенной книгой.

– Смотри! – с торжествующим видом Ева раскрыла фолиант, показывая пальцем на цветную картинку. – Никакой это не перевернутый полумесяц! Это совсем другое!

– Я бы назвал его улыбкой дьявола. Хотя в таком виде он воспринимается иначе.

Символ и правда выглядел почти как тот, что Смирнов видел вырезанным на стволе старой березы и потом на сводчатом потолке подземелья, края его были сильно загнуты кверху. Внимание Всеслава привлекла и другая картинка, расположенная на той же странице.

– А это что?

– Двойная секира. Лабрис. Минойский ритуальный топор с двойным лезвием.

Сыщик присвистнул. Пару минут он сидел в оцепенении, пока его ум совершал виртуозные па, сопоставляя уже известные факты с новой информацией. На лбу мыслителя от напряжения выступил пот. Кто сказал, что умственная работа легче физической? По затратам энергии все как раз наоборот.

– Там я видел эту штуку… – выдохнул Всеслав. – Вернее, точно такую же. С остро заточенными лезвиями.

– Что-о?!

– Представь себе мое удивление.

– Кто-то сам желал смерти, – забормотала Ева, закрыв глаза. – Желал смерти… хотел, чтобы его убили. Ключ к лабиринту… повернуть ход событий… Нет, не понимаю! – с отчаянием воскликнула она. – До конца не ясно, что они собирались…

Сыщик не слушал, увлекся своими мыслями.

– Выходит, это критский фетиш? Рога! Я же говорил, что символ похож на… – Он потер виски. – Черт! Мозги перегреваются, того и гляди, предохранители полетят.

И тут в памяти Смирнова всплыл разговор с пареньком из «Гюльсары», подающим посетителям кальян, и фотография, на которую тот указал. Молодой человек, вдохновленный щедрой оплатой, сходил в подсобку и принес сыщику еще несколько снимков. «Это было потрясающе, – сказал он. – Такого у нас больше не будет. Фотографировать в «Гюльсаре» строго запрещено, но я не выдержал и запечатлел для себя, тайком. Если руководство узнает, меня могут уволить».

Смирнов намек понял и протянул пареньку еще одну купюру.

Еве он не сообщил о беседе со служащим из «Гюльсары» намеренно: пусть ее интеллект решает задачу самостоятельно, не подстраиваясь под созданный шаблон. Когда две версии переплетутся, дополняя друг друга, совпадут в ключевых точках, тогда можно будет судить об их истинности. Нужно идти к разгадке с разных сторон, сводя риск ошибки к минимуму. Тем более если заблуждение повлечет за собой гибель человека.

Разрозненные картинки постепенно складывались в уме Всеслава определенным образом: скоропалительная женитьба Проскурова, исчезновение Наны, смерть инженера Хованина, семейство Корнеевых, пресловутый чертеж инока Силуяна, восточный стриптиз-клуб «Гюльсара», подземелья Симонова монастыря, изгнание бесов, буквы С и К на копии монастырского плана, разговоры с диггерами, с Вятичем, с подростком у трапезной, с Уваровой, с Мальцевым… Стоп!

– Что там упоминал кладовщик завода о кирпичах? – вдруг спросил сыщик.

Ева не сразу сообразила.

– Кипричах? Каких… О-о! Кирпичи приносил Хованин, спрашивал, как давно их изготовили. Один, кажется, был с клеймом «Н», относился к семнадцатому веку.

– Значит, он побывал там же, где и я.

– Кирпич?

– Да нет же. Олег, он был там, понимаешь? Это все меняет. Нельзя ждать! Надо быстрее…

Звонок телефона помешал ему договорить.

– Не люблю ночных звонков, – сказала Ева, взглянув на часы. – В такое время хороших новостей не сообщают.

– Это как рассудить, – возразил Смирнов и взял трубку: – Слушаю.

Корнеев извинился за то, что потревожил в столь поздний час.

– Дело неотложное, – пояснил он. – Сегодня меня пытались убить. Взорвался мой новый «Мерседес».

Всеслав в продолжение десяти минут выслушивал подробности трагического происшествия, которое, на диво, обошлось без жертв. Взрывное устройство оказалось умеренно мощным, сработавшим в условленное время: то есть машину заводят, едут, и спустя полчаса, например, она взрывается.

– Таков предварительный вывод эксперта, который мне сообщили по телефону, – подчеркнул Петр Данилович. – Вероятно, он не совсем точный, да это и неважно. В сущности, я звоню вам по иному поводу. Меня беспокоит ваш наниматель. Если это мой сын Владимир, то…

– Это не он.

– Вы не дослушали, господин сыщик. Я заплачу вам втрое против того, что обещал Владимир, если вы поможете доказать невиновность Феодоры, супруги сына. Она ни при чем. Я ехал в аэропорт встречать ее, когда произошел взрыв. Феодора отдыхала на Крите.

«Крит! – вспыхнуло в сознании сыщика. – Минойская культура, лабиринты, лабрисы, бычьи рога… Прелестно!»

– Связаться с киллером можно и с Крита, и из самолета, откуда угодно. Современная техника это позволяет, – усмехнулся он.

– Вы меня не поняли. Я готов заплатить любые деньги, чтобы избавить Феодору от пустых подозрений. Положение вещей таково… в общем, я сам все усугубил, сделав ее практически единственной наследницей.

– Ого! Теперь она – первое лицо, которому выгодна ваша смерть.

– Поэтому я и прошу, настаиваю: оградите ее от возможных последствий.

– Боюсь, это невыполнимая задача.

– Не отказывайтесь, – взмолился Петр Данилович. – Вы знаете больше меня, но и я обладаю некоторой информацией. Мы с Феодорой много говорили сегодня… или уже вчера, она поделилась со мной кое-какими наблюдениями. Вас это интересует?

– Разумеется. Я должен располагать всеми данными.

Корнеев не торопясь, подробно пересказал ему часть исповеди Феодоры, касающуюся ее знакомства с Владимиром, их брака, совместной жизни в Рябинках, страхов, навеянных различными слухами. Относительно строительства дома он отметил, что два года тому назад сын неожиданно выразил желание переехать за город, и с тех пор строительные и отделочные работы производились под его руководством.

– Я в это не вникал, – объяснил бизнесмен. – Хотел привить Володьке самостоятельность. Пусть почувствует себя хозяином. Денег он брал сколько требовалось, без всяких отчетов.

– Значит, о чертеже Силуяна вы ничего сказать не можете?

– Клянусь, что больше ничего не знаю! Ума не приложу, при чем тут этот чертов план? Я его как отдал тогда, так и забыл.

– Вы кого-нибудь подозреваете в покушении на свою жизнь? – спросил Всеслав.

– Нет, – отрезал Корнеев.

– Но если это не ваша сноха, то кто? Ладно, отвалившееся колесо еще можно списать на небрежность или на неисправность. А взрыв?

– Я не собираюсь докапываться до причины, по которой кто-то решил меня убить. Затея провалилась, и слава богу.

– Дело будет возбуждено по факту, – возразил сыщик.

– Замнем. Не мне вам рассказывать, как это делается.

– Убийца просто так не откажется от своего намерения! – с нажимом произнес Смирнов.

– Я заговоренный, – пошутил Петр Данилович. – И хватит об этом. Ваша задача состоит не в том, чтобы найти злоумышленника, а в спасении доброго имени и репутации Феодоры, в обеспечении ее спокойствия.

– Одно не исключает другого.

– Исключает, – жестко сказал Корнеев.

– Вижу, вы не сомневаетесь, что оба покушения – дело рук супруги вашего сына, и все же настаиваете на ее непричастности?

– Позвольте мне самому разбираться в моих семейных отношениях. Мои сомнения, равно как и уверенность, вас не касаются.

– Тогда я отказываюсь помогать вам, – заявил сыщик. – Увеличьте мой гонорар до баснословной суммы, и я только посмеюсь над вашим предложением.

На том конце связи воцарилось молчание, источающее флюиды негодования.

– Ладно… – сдался Корнеев. – Черт с вами! Но дайте мне гарантии полной конфиденциальности.

– Обещаю. Кроме форс-мажорных обстоятельств.

– То есть?

– Пока сокрытие фактов не станет опасным для жизни других людей.

– Даже так? – саркастически усмехнулся Петр Данилович. – Впрочем, выбирать не приходится. Вы загнали меня в угол. Я согласен!

– Есть еще условия. Вы сообщаете мне о любых изменениях в вашем ближайшем окружении. И выполняете все мои указания. Беспрекословно!

– Понял.

– Мои методы могут вас шокировать, я сам порой прихожу в изумление от собственных действий, – признался Всеслав. – Феодора у вас?

– Да. Она спит. Владимир уверен, что жена прилетает завтра, он будет ее встречать.

– Что ж, обеспечьте прибытие Феодоры в аэропорт в назначенное время. Получится?

– Володька ужасно рассеян в последнее время, так что, думаю, в тонкости он вникать не станет, просто приедет в аэропорт и будет сидеть в машине, пока она не позвонит ему на мобильный. Так у них заведено.

– Отличный вариант. Пусть Феодора ведет себя как обычно, едет с мужем в Рябинки и соглашается на все его предложения.

– Зачем?

– Не задавайте лишних вопросов. Мы же договорились!

– Простите. А если она откажется?

– Хочет выпутаться, пусть слушает мои советы, – рассердился сыщик. – Дело опасное, и предсказать его развитие сложно. Вместо гадания на кофейной гуще я предпочитаю разведку боем. Можно звонить вам в любое время суток?

– Разумеется.

Петр Данилович продиктовал Славке номера своих телефонов, домашнего в Ольховке и дополнительного мобильного. Он положил трубку, сел поближе к камину, поворошил догорающие угли, их красно-черный цвет показался ему зловещим.

– Тьфу-тьфу! – сплюнул Корнеев.

Тем временем Всеслав делился с Евой новыми подробностями из жизни Корнеевых.

– Я же говорила, что следующей жертвой будет Петр Данилович, – воскликнула она. – Мы прозевали убийцу! Его надо спровоцировать на очередной шаг. Пусть он себя выдаст.

– Как?

– Есть у меня одна дикая идея…

Остаток ночи они обсуждали предложение Евы. Она горячилась, Смирнов закатывал глаза и возмущенно хмыкал.

– Ничего более безумного не слышал, – заключил он. – Но попробовать хочется. Феодора «прилетает» завтра… то есть уже сегодня. Тянуть нельзя. Позвоню-ка я Проскурову. Если жена Владимира Корнеева в этом замешана, то ее приезд должен ускорить все процессы. Еще один фактор играет нам на руку – неудавшийся взрыв «Мерседеса» подстегнет преступника, кем бы он ни был.

– Старший Корнеев словно в рубашке родился, – задумчиво произнесла Ева. – Может, он сам устраивает покушения на себя? Потому и не желает искать виновника? Знаешь, в чем особенность этого расследования? Замысел примерно вырисовывается, а расклад фигур – никак. Звони Проскурову.

Эдуард не спал.

– На душе муторно, сил нет! Выпить, что ли? – пожаловался он.

– Ни в коем случае. Если мы с Евой не ошибаемся, тебе скоро позвонят, – сказал Смирнов.

– И как мне себя вести?

– Намекни на бывшие керосиновые склады – мол, ты догадываешься, где держат Нану. Пригрози заявить в полицию. Последуют какие-либо предложения – соглашайся. Потом сообщи мне, любым способом.