Рябинки. Пять месяцев тому назад

Феодора и Владимир жили как любовники, которые то охладевали друг к другу, то пылали от страсти. Последнее случалось все реже и реже. Царившая в доме атмосфера затаенного страха обостряла или притупляла любовное влечение, в зависимости от обстоятельств. Жена Корнеева подозревала, что Матильда подмешивает ей снотворное в кофе и чай.

– Пустое, – укоряла она себя в беспочвенной неприязни к домработнице. – Зачем этой глухонемой женщине нужно заниматься столь сомнительными вещами?

Загорался прежней страстью в основном Владимир – но периоды пауз между сексуальными приливами становились длиннее. Феодора тщетно искала в своем сердце отголоски интереса к мужу, ее либидо угасало стремительнее, чем таял от лучей солнца последний снег. Прошлогодняя листва тлела за заборами деревенских усадеб, и так же уныло тлели надежды Феодоры на продолжение любовной игры. Ставки были сделаны, а что дальше?

Она так и не почувствовала себя полноправной хозяйкой поместья, а Владимир старательно избегал людей. Корнеевы перестали выезжать из Рябинок, даже редкие посещения столичных театров, концертных залов и званых вечеринок прекратились. Странно, что Феодора совершенно не сожалела об этом.

С каждым днем отношения молодых Корнеевых становились все больше похожими на совместное проживание мужчины и женщины, не связанных никакими узами, кроме денежных обязательств и общего пространства обитания. Феодора ни на шаг не приблизилась к корнеевским миллионам, зато свекор сумел вызвать в ней искреннюю симпатию. Владимир явно уступал своему отцу по всем статьям. Петр Данилович оказался человеком по-настоящему умным, благородным, проницательным и смелым; в нем прослеживались истинно мужская сила, недюжинный талант игрока и авантюрная жилка, милые Феодоре. Сын же представлял собой жалкую искривленную тень сего могучего дерева. Даже возраст не составлял ему преимущества. В шестьдесят лет Петр Данилович при желании мог горы свернуть, тогда как его красавец сын влачил существование полумонаха или полузатворника, в которое он привносил порой дикие, невообразимые причуды.

Чего стоили, например, его круглосуточные бдения за закрытыми дверями кабинета или «лунные прогулки», как он называл сидение на скамейке в саду и созерцание лунного диска. От его глаз, блестевших в лунном свете, у Феодоры мороз шел по коже. Ее тянуло прочь из Рябинок, в суету и многолюдье Москвы, в такие понятные ей типовые квартиры, торговые залы магазинов, салоны троллейбусов и вагоны метро. Ей нравились встречи с Петром Даниловичем, они заставляли сильнее биться ее холодноватое сердце. Их неторопливые, степенные беседы – с изюминкой, незаметно и эффектно преподнесенной Корнеевым, его подчеркнутая любезность и скрытое восхищение, которое Феодора ощущала всеми фибрами своей пробуждающейся души, волновали ее.

– У тебя в груди вовсе не камень, невестушка, – усмехался пожилой джентльмен. – Только ты еще об этом не знаешь. Недаром я подарил тебе опал «Жар любви»: драгоценные камни просто так не переходят из рук в руки – они отыскивают своего владельца мистическим путем и стремятся к нему. Носи опал, доставь старику удовольствие.

«Какой же ты старик? – думала Феодора. – Это сын у тебя состарился раньше срока, усох, как больная ветка».

– Вы мне льстите, – говорила она вслух, пряча глаза. – Но почему-то не хочется вас разочаровывать.

Она начала надевать ожерелье с опалом каждый день, а потом просто перестала снимать его. Камень словно согревал, оберегал ее, успокаивал во время приступов страха, накатывающих без видимой причины.

Однажды во время совместного ужина, ставшего редкостью, Владимир и Феодора сидели в столовой. Они пили подогретое красное вино, закусывали цыпленком, приготовленным Матильдой по французскому рецепту, и лениво перебрасывались фразами. Вдруг Владимир напрягся, перестал жевать и уставился на лестницу, ведущую на второй этаж…

– Что там такое? – холодея, спросила Феодора.

Она подняла голову, но ничего не увидела.

– Показалось, – отмахнулся супруг. – Не обращай внимания. – Он принудил себя перевести взгляд на бутылку с вином, налил полный стакан. Спросил жену: – Выпьешь?

– Нет.

– А я, пожалуй, выпью.

Корнеев осушил стакан до дна, на его скулах ходили желваки. Вести себя как ни в чем не бывало стоило ему огромных усилий. На лбу и над верхней губой выступили бисеринки пота.

– Что-то было на лестнице? – невинным тоном поинтересовалась Феодора.

Владимир молчал, борясь с собой.

– А… ты ничего не видишь? – наконец выдавил он.

– В смысле? – прикинулась непонимающей она. – Вижу стену, светильник, ступеньки, перила…

Молодой человек с шумом выдохнул воздух.

– И все?

– Все…

Феодора ощутила поднимающуюся в груди волну страха.

– Я пойду к себе, – произнес сквозь зубы Владимир. – Устал.

Он поднялся и пошел к лестнице, опустив голову. Старательно держась ближе к перилам, неуклюже, бочком, он обогнул воображаемое препятствие и скрылся в коридоре. Через мгновение хлопнула дверь его кабинета. У Феодоры пропал аппетит: она кое-как дожевала поджаристое цыплячье крылышко, глотнула вина. Вкус напитка был совсем не тот, что десять минут тому назад, когда она наслаждалась его изысканной терпкостью и ароматом, – горечь, кислота, оттенок брожения. Страх искажал все, к чему прикасался, в том числе и удовольствие от еды.

– Тьфу, тьфу! – прошептала Феодора, избегая смотреть на лестницу. – Сгинь! Пропади!

К кому она обращалась? Тело сотрясала мелкая дрожь, а надо подниматься наверх, в спальню, ложиться в широкую пустую постель, попытаться уснуть.

Месяц тому назад Владимир вдруг решил изменить внутреннее убранство дома, захотел купить новую мебель, шторы, люстры и ковры, обставить жилые комнаты как-то иначе. Феодора не вмешивалась, ей было все равно. Пользуясь тем, что супруг ездил по магазинам и салонам, она украдкой обследовала запертые комнаты. Складывалось впечатление, словно кто-то время от времени появляется там, чуть-чуть сдвигает вещи с привычных мест, задевает предметы, нарушает накопившийся слой пыли. Едва заметно… слегка.

«Может, это все нервы? – спрашивала себя Феодора. – Мой мозг начинает сдавать, придумывать несуществующее? Так люди и доходят до сумасшествия».

Проникнуть в интересующую ее дверку цокольного этажа все не удавалось. Замок не хотел открываться, хоть тресни! Среди дубликатов ключей были и такие, что не подходили ни к одному замку в доме. Шли дни. По утрам сад и двор, молодая трава покрывались росой; охранник лениво выгребал пожухлые листья, складывал в кучи у забора. Сырые, они не хотели гореть, дымили, окутывая территорию поместья сизым туманом.

Наконец переделка интерьера подошла к концу: дом приобрел иное качество. Какое? Феодора пока не могла определить. Стали преобладать яркие, контрастные цвета: черная мебель, красные шторы, большие напольные вазы синей расцветки, золоченые бра, карнизы, бронзовые статуэтки. Много свечей, много гобеленовой обивки. Тюли и капрон уступили место бархату и плюшу, тяжелому шелку; стеклянную посуду заменили керамика и металл. Повсюду в глиняных горшках росли крокусы и лаванда. Пространство жилых помещений было перенасыщено красным и черным, свечами, металлом, густыми цветочными запахами, все это действовало на психику.

Феодора не позволила ничего менять в своей спальне, дело дошло до скандала. Владимир вспылил, но быстро успокоился.

– Как знаешь, – сказал он.

После очередной неудачной попытки забраться в заветную дверку нижнего этажа жена Корнеева решила пойти на хитрость. Она прикрепила свой волос внизу, на плотно пригнанный зазор между полом и дверным полотном. Потом объявила мужу и Матильде, что уезжает на пару дней к родителям. Старый прием разведчиков и конспираторов сработал. Возвращаться раньше времени Феодора не рискнула, приехала, как и обещала, на третьи сутки, улучила момент и проверила волос. Его не было! Значит, дверь открывали. Кто? Зачем? И почему тайком?

* * *

Москва. Октябрь

Проскурову опять позвонил неизвестный, предупредил, что, если тот будет вести себя неправильно, отправится вслед за братом. Все.

– Соглашаться на встречу, если предложат? – спросил Эдик, закуривая. – Черт, я же бросил! – Он смял недокуренную сигарету в пепельнице, взялся за стакан с пивом, сделал глоток, поморщился. – Горькое.

– Нервничаешь?

– А ты бы как себя вел? – вскинулся Проскуров. – Если бы твоя жена была в опасности?

Они со Смирновым сидели в баре «Червовый король», разговаривали. Сыщик заказал безалкогольное пиво, а бывший сослуживец – настоящее, немецкое. Ни тот, ни другой не пили крепких напитков.

– Знаешь, что меня удивляет? – растянул губы в улыбке Всеслав. – Брат у тебя увлекался подземными путешествиями, а ты ни разу с ним не попросился. Неужели совсем неинтересно?

– Совсем, – буркнул Проскуров. – Идиотская забава! Темень, вонища, грязь… Меня от подземелий воротит. Помнишь, нас обучали передвигаться по городским коллекторам и тоннелям, кабели различать, какой куда ведет, подключаться к линиям связи, обесточивать объекты? Поверхностно обучали, но мне хватило, чтобы зарок себе дать: под землю – ни ногой. Не мое это! Кто-то не любит с парашютом прыгать, а я – под землю спускаться. Словно живым в могилу лезешь. От такого развлечения крышу сорвет, оглянуться не успеешь.

– И Олег тебя с собой не звал?

Эдуард поднял глаза, прищурился.

– К чему ты клонишь? Говори без обиняков. Какие недомолвки могут быть между старыми товарищами?

– Да ни к чему, это я так, болтаю.

Проскуров снова потянулся за сигаретой, опомнился, чертыхнулся. Спросил:

– Ты запись прослушал?

– Ага. Только мало что понял. Туманные намеки вместо ясности.

– Глупо все. И страшно, как в кошмарном сне. Хочешь проснуться, а не получается. Хреново мне. Ох и хреново!

– А денег Олег у тебя просил?

– Нет. Он гордый был. Да и привык по одежке протягивать ножки. Человек скромных запросов. Ты почему блуждаешь вокруг да около? – не выдержал Проскуров. – Я про встречу спросил. Соглашаться или нет?

– Выбор есть?

– По телефону они говорить отказались – значит, не оставили мне выбора.

– Ты подозреваешь кого-нибудь?

Эдик угрюмо покачал головой.

– Извращенцев хватает. Они Нану не убьют, когда деньги получат?

Теперь сыщик развел руками. Откуда ему знать?

– Скажи хоть что-то! – взмолился Проскуров. – Не молчи.

– Начистоту? – Всеслав сделал глоток пива, оттягивая миг откровения. – Изволь! Ты сам просил. Я давно занимаюсь сыском, Эдик, и здорово поднаторел в этом непростом деле. У меня выработалось чутье, как у солдата, который долго воевал. Не мне тебе объяснять, какого рода это чутье – словно знаешь, куда снаряд попадет, откуда пуля вылетит, где мина заложена. Без этого чутья солдату не выжить.

– И что оно тебе подсказывает сейчас?

– А то и подсказывает, что странная история произошла с твоей женой, Эдуард. Непохожая на похищение. По-другому бы все развивалось, будь Нана заложницей. И звонки были бы не такими, и требования бы уже предъявили. Вымогатели отлично понимают, что чем дольше они держат заложника, тем больше рискуют. Жертва может запомнить голоса, внешность тюремщиков, сильно заболеть на почве стресса, как-нибудь освободиться… Мало ли в жизни непредвиденных обстоятельств? А в нашем случае злоумышленники, вместо того чтобы принудить тебя заплатить или сделать иной нужный для них шаг, убивают твоего двоюродного брата. Не абсурд ли?

– Может, запугивают? – побледнел Проскуров.

– Не тот способ. И даже после убийства Хованина требования все еще не предъявлены. Так? Последовали непонятные звонки с намеками – будешь рыпаться, тебя постигнет судьба брата. А кто же тогда будет платить? И что ждет Нану?

– Думаешь… ее тоже… убили?

– Предполагаю, – уклонился от прямого ответа Смирнов. – По крайней мере, я бы такую возможность не исключал. Что-то здесь не вяжется! Зачем было убивать Олега? Только не говори мне, ради бога, что колесо у «Хонды» отвалилось случайно!

Сыщик не собирался открывать карты, он умолчал о том, что Олег и Нана могли быть знакомы и что ему об этом известно. Он также умолчал о плане подземелий, которым интересовался инженер Хованин. В конце концов, и первое, и второе, возможно, не связанные между собой факты.

– Если мою жену… убили, то за что? – подавленно опустил голову Эдуард. – И где ее тело?

– Тело – улика, без которой дело об убийстве не возбуждается. Его надежно прячут. Но я не столь пессимистично настроен. Надо рассчитывать на лучшее, не упуская из виду худшее.

– Есть еще варианты? Например, что Нана сбежала от меня? Но зачем же так? Я не зверь какой-нибудь, отпустил бы ее. Ничего не понимаю, братишка, ничего. Запутался я окончательно.

– Допустим, Нана бросила тебя, – вздохнул сыщик. – Почему тогда тебе звонят, угрожают? При чем тут Олег? За что он поплатился жизнью?

Проскуров развел руками:

– Мне нечего сказать. А у тебя имеются хоть какие-то соображения?

– Пока – два. У преступника… или преступников, – поправился Смирнов, – существовал определенный план. Сплошь и рядом жизнь вносит в самые продуманные планы некоторые коррективы. Избежать подобной вещи, предусмотреть все практически невозможно. Жизнь изобретательна. Она вносит свои изменения без спроса, и это сбивает с толку. В данном случае, я имею в виду исчезновение Наны, что-то пошло не так. События потеряли заданный ход и выглядят нелогично.

Он замолчал, наблюдая за реакцией товарища. Тот покрылся красными пятнами, сменившими мертвенную бледность, до хруста сжал переплетенные пальцы.

– А второе? – процедил сквозь зубы.

– Второе еще проще, – сдержанно сказал Всеслав. – История эта на самом деле не такая, как нам кажется. Она – иная.

В сей момент ему в голову пришла идея, перевернувшая прежние выводы и заставившая его мысли резко изменить свое направление.