Дэвид стоял в холле у входной двери, сумка-тоут в правой руке, спусковой шнурок натянут.

Аватар Нанетт хотел, чтобы он спустился вместе с ней в подвал, где Эмили лежала в анабиозе, но Дэвид не решался. Он не мог знать, что ещё ждёт внизу, помимо Эмили, и его могли обезоружить каким-нибудь непредвиденным способом.

Если потянуть зубную нить настолько, чтобы почувствовать, как щёлкнет переключатель таймера, у него будет всего шестьдесят секунд до детонации. Если дёрнуть шнурок достаточно сильно, чтобы вырвать его из переключателя, взрыв будет мгновенным.

В доме было тихо — если не считать бури снаружи.

Что бы ты сделал ради любви? — однажды спросил он в романе, написанном после того, как потерял Эмили. Ты бы умер? Ты бы убил? Да и да. Но причина должна быть праведной, а в данном случае он знал: правильно убить этих путешественников вне времени, которые сами не уважали жизнь. Даже в его собственную эпоху злые игроки часто не узнавали своего зла, считали себя образцами добродетели, объявляли себя чемпионами справедливости, чтобы оправдать насилие, не понимая, что справедливость зачастую субъективна и что погоня за справедливостью — не то же самое, не такая ценная вещь, как погоня за суровой, объективной истиной; и, судя по тому, что он узнал, мир через сто лет может оказаться местом, где большинство — злые, в войне всех против всех, где каждый убийца считает себя добродетельной жертвой. У Дэвида не было ставки в таком будущем и не было власти его изменить. У него была только Эмили — надежда спасти одну жизнь, посмотрев в лицо суровой правде о своём прошлом предательстве.

Физически он был измождён, эмоционально выжат, умственно измучен. Милостью адреналина, отчаяния и голой надежды он всё ещё держался на ногах и оставался настороженным.

Период того, что Корли называл «временным смещением», похоже, прошёл. Свет горел ровно, воздух оставался тёплым. Ни один коридор из другого столетия не складывался поверх этого.

По словам того, кто управлял аватаром Нанетт, ей требовалось пятнадцать минут, чтобы освободить Эмили из стазисной камеры и привести её в полное сознание.

Дэвид не мог представить, как Эмили справится с тем, что произошло. Она будет помнить нападение Джессапа, ножевые удары, путь к этому дому, как она рухнула в передней, — но, скорее всего, больше ничего. Для неё весь этот ужас случился не десять лет назад, а всего несколько минут назад — и при этом у неё не будет ран.

Хотя, как утверждалось, в стазисной камере она оставалась без сознания, возможно, какое-то тонкое осознание её состояния всё же проникало в сны — если ей вообще снились сны. Тогда она могла бы проснуться с ощущением, что произошло нечто необыкновенное. Возможно, у неё даже сохранилось бы воспоминание о том, как её исцелили чудесной технологией, прежде чем подвергнуть анабиозу. В таком случае, будучи возвращена к жизни, она могла бы страдать меньше от шока и страха, чем от недоумения или просто растерянности. Каково бы ни было её состояние, она сумеет понять и принять десятилетнюю дыру посреди своей жизни, потому что рядом будет он и он поможет ей. Дэвид будет советовать ей, вести её, бережно вводить в её обновлённую жизнь; он будет дорожить ею, жить ради неё.

Его наручные часы в этом доме не работали. Но ему казалось, что пятнадцать минут стали шестнадцатью, стали восемнадцатью, а потом — двадцатью.

Он начал гадать: а что, если они каким-то образом ушли вместе с Эмили — не через заднюю дверь, что ничего бы им не дало, а через мост между столетиями, в опустошённое будущее, где Дэвид не знал, как их догнать.

И тут из распахнутой кухонной двери в дальнем конце коридора вышли две фигуры. Первая — Эмили Карлино, прекрасная, как всегда. Сразу за ней — аватар Нанетт.

Эмили была в чёрных джинсах, белой футболке, чёрной джинсовой куртке — должно быть, в том самом, что было на ней в ту ужасную, давнюю ночь. Сначала Дэвид решил, что это очередной трюк: второй клон, заранее выращенный и приготовленный как аватар, с имплантированным в череп механизмом управления. Но когда она подошла ближе, он без сомнений увидел: это настоящая женщина. Если клон и казался движущимся с грацией Эмили, то теперь Дэвид понял: на самом деле это было не так. Настоящая Эмили двигалась с такой лёгкостью — в действии, в осанке, в позе, — с такой элегантностью и гармонией, чему клонированный аватар подражал, но не мог совпасть. Эмили была воплощённой грацией, тогда как аватар был всего лишь миловидным и старательно пытался казаться гибким.

При виде её — настоящей Эмили — у него раздувалось сердце. Но не только от любви и радости — ещё и от страха за неё. В этот предпоследний миг кажущаяся победа могла обернуться катастрофой столькими способами, что он не мог их предугадать. В мире, которым правят дьяволы, один дюйм от рая не лучше мили.

Подходя к нему, она выглядела эмоционально ошеломлённой, и это ошеломление было сдержано недоумением; надежда сплеталась с дрожащей неуверенностью, с растерянностью.

Он улыбнулся и левой рукой сделал ей жест: иди ко мне, — и она скользнула к нему, как фигура из сна, сокращая не только расстояние между ними, но и пересекая само время: выходя вперёд из прошлого, через потерянное десятилетие, всё так же двадцатипятилетняя и сияющая.

Нанетт остановилась на середине коридора и смотрела на них с яростью и разочарованием.

Дэвид всё время косился на лестницу. В одной из комнат наверху лежали два мёртвых клона — наверняка столь же не подлежащие оживлению, как любое обычное человеческое тело в таком состоянии. Мозг, разнесённый выстрелом в голову, или сердце, разорванное пулей, не может чудесным образом срастись и снова заработать. И всё же лестница не давала ему покоя.

Эмили подошла к нему и положила ладонь ему на лицо, словно ей нужно было удостовериться прикосновением, что он настоящий.

— Дэйви. Ты кровоточишь.

— Пустяки. Царапина. Быстро уходи. Перед домом стоит Explorer. Ключ — в подстаканнике. Заводи двигатель, садись на пассажирское сиденье. Я за тобой.

Она была Эмили, дочь Калисты, не только книжно умной, но и улично сметливой. Даже в своей растерянности она не замешкалась, распахнула входную дверь и вышла в ночь.

Ослабевший ветер уже не мог захлопнуть дверь обратно. Дэвид стоял и слушал, как дождь хлещет по деревьям, колотит по земле, барабанит по крыше над крыльцом.

В дальнем конце коридора, позади аватара Нанетт, в кухонном проёме появилось нечто — грубо человеческое, но уродливо искривлённое: конфигурация неправильных костей, сползшие черты лица, глаза, ушедшие вглубь под нависшей полкой надбровья. Она была страшна и жалка — и когда она присоединилась к Нанетт на середине коридора, Дэвид понял: это может быть только Анна.

Лживые тоже могут знать страдание и горе, могут быть ими смирены и сломлены — Дэвид хорошо это знал. Он мог бояться Анны, но не мог её ненавидеть: только жалеть.

Но он не должен был позволять жалости затуманить суждение. У Анны и остальных была миссия, и пусть она могла быть ошибочной, пусть они сами того не понимая служили тому самому угнетению, которое ненавидели, — они всё равно были преданы своему делу. Теперь, когда настоящий Патрик Корли умер, когда он больше не был сдерживающим влиянием, когда его дом принадлежал фонду и был их навсегда, они уже не станут продолжать дарить Эмили ту милость, с которой Корли вынуждал их обращаться с ней. И с Дэвидом они тоже милосердны не будут. Это были убийцы, которые убивали во имя человечества; они будут кровожадны.

Услышав, как завёлся двигатель Explorer, он потянул шнурок ровно настолько, чтобы включился переключатель таймера. Теперь у него была одна минута.

Он не хотел давать Нанетт и Анне достаточно времени, чтобы добраться до сумки-тоут, расстегнуть молнию и выдёрнуть оголённые провода из кирпича пластиковой взрывчатки. В ту же секунду, как он почувствовал щелчок, он начал отсчитывать секунды в голове — тысяча один, тысяча два, тысяча три, — молясь, чтобы оказался хотя бы на девяносто процентов точен, как Rolex.

Если часы в этом доме не могли правильно показывать время, это ещё не значило, что секунды не идут. Похоже, здесь был какой-то водоворот в реке времени: река неслась вперёд, но тут течения закручивались в боковой заводи. Это не был карман стазиса; события всё равно шли в привычной линейной последовательности. Значит, таймер в сумке должен был отсчитывать время до детонации. То, что Нанетт и Анна, похоже, уважали угрозу, говорило: устройство сработает. И всё же, вспотев, он подумал о том, что может оставить бомбу — и без всякого эффекта.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Сорок. Сорок пять.

Дэвид поставил сумку-тоут, вышел из дома, притянул дверь и рванул к стоявшему рядом Explorer, шлёпая по раскисшей лужайке. Эмили оставила водительскую дверь открытой, фары били ярким светом. Он скользнул за руль, захлопнул дверь. Стояночный тормоз она не включила. Ему оставалось только перевести машину в режим движения и вдавить педаль газа.

Когда они ракетой понеслись прочь от дома, тысяча дождевых костяшек застучала по лобовому стеклу, система безопасности громко предупредила, что ремень не пристёгнут, и он ожидал пуль. Он мельком взглянул в зеркало заднего вида — и оно заполнилось бурлящей массой отражённого огня. Мгновение спустя ударная волна тряхнула Explorer на колёсах, и руль дёрнулся в его руках.

Ещё до того, как они достигли шоссе 101, новая ударная волна встряхнула высокие монтерейские сосны, обрамлявшие длинную подъездную дорогу, и сорвала с них вихрящуюся массу мёртвых иголок. Сонные птицы, проснувшись в укрытых ветвях, метнулись перед мчащимся Explorer и будто разлетелись в бурю, словно клочки небесной ткани, вырванные из беззвёздного ночного неба.

Третья и четвёртая ударные волны — каждая сильнее предыдущей — были уже не следствием бомбы, а, возможно, означали крушение той первородной силы, что поддерживала мост, связывавший этот тревожный век с ещё более тревожным в будущем.