Дверь в подземный мир — на обычной кухне: двухдюймовая плита из местного дуба, подвешенная на крепких железных петлях. Никакие псы с огненными глазами и змеиными клыками не сторожат вход, потому что всякий, кто желает спуститься, может сделать это беспрепятственно; такова всепринимающая природа Ада. Деревянные ступени выстукивают его шаги для царства внизу, пока он спускается сквозь розоватый свет и через распахнутые ворота из стальных прутьев входит в приёмную. Аида, бога подземного мира, нигде не видно, но сделка уже заключена, и никаких бумаг подписывать не нужно — ни чернилами, ни кровью. Если он сумеет найти её, ему позволят вывести её наружу, вывести и поднять в мир живых; однако если хоть раз, поднимаясь, он оглянется на неё, она будет потеряна для него, потеряна навсегда. По узким извилистым коридорам, будто прогрызенным в земле каким-то чудовищным червём — строителем лабиринтов, он ищет Эмили, тихо зовёт её по имени, тихо, тихо — чтобы не призвать иных присутствий, которые могли бы вырвать его душу, словно дымящиеся телячьи зобные железы, и жадно пожрать его бессмертие. С нарастающей неотложностью он шарит по этим тоннелям розового света, минуя бездверные комнаты, словно аневризмы, вздувшиеся от той артерии, по которой он движется; катакомбы, где тела должны бы лежать в ожидании воскресения, — но тел нет, ни мёртвых, ни живых. Неотложность превращается в исступлённую необходимость, в панику: хотя это место и должно быть вне времени, он чувствует, как время истекает. И вот, в ответ на то, что он зовёт её по имени, он слышит произнесённым своё имя — «Дэйви», — и замирает, оборачивается, видит: она услышала, пришла, идёт за ним. Египетские обмотки начали разматываться с неё, открывая глаза, рот и подбородок. Даже по тому немногому, что ему видно, он знает: перед ним Эмили — живая, яркая и не тронутая тлением после всех этих лет; её сияющий голубой взгляд умоляет его спасти её. Теперь, когда он нашёл её, он не должен больше оглядываться на неё до тех пор, пока они не поднимутся в мир живых. Такова сделка. Он торопится вперёд по клаустрофобическим червоточинам, по змеиным тоннелям, в тумане розового света, который — насмешка над романтикой, полагаясь на то, что она останется позади него. Ему кажется, что он никогда не выберется из лабиринта, но наконец он выходит в приёмную, проходит через стальные ворота, не оглядываясь. Он начинает подниматься по крутым дощатым ступеням, хотя на него давит чудовищная тяжесть, словно он глубоководный водолаз, пробирающийся под тысячью футов океана. На третьей из двенадцати ступеней к нему изнутри обращается голос — голос сомнения, живущий в каждом человеческом сердце и трудящийся, чтобы обмануть: «Она всё ещё рядом, позади тебя, или ты ушёл слишком быстро, и она не успела?» Но он не оглядывается. На шестой ступени голос спрашивает: «Это и вправду Эмили — или ты принял другую за дочь Калисты?» Его взгляд остаётся прикован к открытому дверному проёму наверху лестницы. На девятой ступени голос предупреждает: «Если это Мэддисон, значит, ты оставил Эмили среди мёртвых навсегда». Он отвечает, что они — одно и то же, Эмили и Мэддисон, а если они и не одно и то же, всё равно он любит их обеих. Но этого недостаточно, чтобы оправдать такую ошибку, в какой его обвиняют. На двенадцатой ступени, когда впереди уже только площадка, голос в его сердце спрашивает: «Разве не предательство твоей Эмили — ещё одно предательство — принять Мэддисон за неё, оставить её среди мёртвых и обнять её самозванку, всё ради собственного счастья?» Десять земных тяготений пригвождают его к последней ступени; он не может поднять ногу на площадку, не может дотянуться до порога у открытой двери, пока не уверен, кого он вывел так далеко. Он поворачивает голову. Погребальные обмотки продолжали разматываться. Она стоит двумя ступенями ниже, открывшаяся ещё больше, и это Эмили — в этом нет сомнений, Эмили, единственная. Но у него на глазах десять лет смерти, до сих пор сдерживаемые, внезапно требуют свою плату; тление вскипает в её плоти, и она говорит: «Я любила тебя», — и срывается прочь от него, оборачиваясь таким ужасом, что крик вырывается из него немым воплем.

Дэвид не проснулся.

Он стонал и бормотал, ворочаясь в пропитанных потом простынях.

Во сне он снова и снова писал новые черновики этого сна, но в каждом из них он был Орфеем из греческого предания, а она — Эвридикой, и он предавал её запретным взглядом.