В 4:12 пополудни Хосефа Альварес открыла дверь со стороны заднего дворика и провела Дэвида на кухню, где он согласился выпить бокал каберне. Она была куклолицей пышечкой — всего пять футов ростом, но с могучим сердцем. Её миловидность и вечная благодарность за сам факт жизни казались самой её сутью.

Наливая вино, она рассказала о Калисте.

— Наша Кэли весь день в таком приподнятом настроении. За завтраком к ней заглянул неожиданный гость, ещё до того как я пришла на работу, и клянусь — с тех пор она ни разу не перестала улыбаться.

— Какой гость?

— Вот в том-то и странность. Вы же знаете, какая она открытая — обо всём рассказывает. А про это — ни слова. Говорит, бережёт историю для вас, и, возможно, никому больше её не расскажет. Любопытство во мне прямо кошачье, но если она так и не расскажет — ничего. Главное, что она такая счастливая.

Дэвид взял бокал и прошёл через столовую и гостиную, через открытую дверь на палубу, откуда был виден общественный променад, опоясывавший остров Бальбоа.

Море будто плавало — каждая из миллионов рябинок на его поверхности была похожа на маленькую рыбку в стае; вся эта живая зыбь как будто отступала из гавани, стремясь последовать за солнцем на запад. Когда прилив медленно уходил, сваи причалов казались выше — всё больше их длины обнажалось; а лодки и яхты, большие и маленькие, стоявшие на швартовых, низко оседали за островной береговой стенкой, за полосой песка, которую открыл отлив.

В сапфирово-синем кимоно с узором из белых аистов в полёте Калиста сидела за столом; перед ней стоял бокал вина.

Хотя Дэвид ступал бесшумно, она услышала его и каким-то образом поняла, что это не Хосефа. Она повернула голову и одарила его тёплой улыбкой; слепые глаза были полны преломлённого солнечного света.

— Дважды за одну неделю. Как же я это люблю, когда ты живёшь на этом побережье, дорогой. Жаль, что существует Нью-Йорк.

Он наклонился и поцеловал её в щёку.

— Я подумываю найти жильё побольше и жить здесь круглый год.

Лишь произнеся это, он понял, что незаметно для себя подбирался к столь крупному решению; но это было правдой. Либо Мэддисон объяснится с ним, как обещала, когда попросила его о терпении, либо он сам узнает её правду. При всей странности, что сопровождала её, он верил ей, верил в её правильность, и тосковал — ныл, болел — по домашней жизни, где она рядом с ним, а однажды, может быть, и дети. Никакая тайна на свете не бывает настолько запутанной и тёмной, чтобы любовь не смогла её разгадать; и потому, что ему казалось, будто он знает её сердце, он верил: никакой совершённый ею грех не может быть так велик, чтобы любовь не искупила его. Он не писал мизантропической прозы. Хотя он вовсе не был Поллианной, он довольно сильно верил в людей — в способность человечества к добру и в его будущее. Десять лет назад он был глуп и из-за этой глупости потерял собственное сияющее будущее. Этого он не потеряет. Он будет держаться за Мэддисон, что бы ни случилось, верить в неё, быть ей верным во всех испытаниях и откровениях.

— Переезжай сюда насовсем! — воскликнула Калиста, когда он сел за стол, на стул прямо справа от неё. — Ох, дитя, как же это было бы славно. Ты всегда говоришь, что это место вдохновляет тебя, подкидывает идеи для книг. Если жить здесь, и писать будет легче. Я уверена, дорогой.

— Что тебя так держит на плаву? — спросил он. — Ты выглядишь так, будто сейчас взлетишь из кресла, как гелиевый шарик.

— За завтраком у меня был гость. Я почти боюсь рассказывать тебе — будто рассказ снимет всю магию.

— Кто-то приходил и рассказывал про призраков.

— Не совсем, нет.

Калиста отпила вина, поставила бокал и скрестила руки на груди, словно собираясь с мыслями и удерживая себя от того, чтобы не вывалить историю бурным потоком слов, которые могли бы как-то её обесценить.

— Я сидела прямо здесь, где и сейчас, — после паузы сказала она, — слушала гавань, наслаждалась ранним солнцем, ела утреннюю булочку и пила кофе. И тут эта девушка окликнула меня с променада — сказала, что ей нравится моё кимоно, — и вот уже мы болтаем, как старые друзья. Я пригласила её зайти, и она прошла через калитку и села там, где ты сейчас сидишь. Я предложила ей кофе, но она сказала, что ей ничего не нужно.

Остров Бальбоа и Литл-Бальбоа соединял мост, и каждый из них опоясывал променад. По островам гуляли в любое время суток, и местные часто останавливались поболтать.

— Мне показалось, я узнаю её голос, но она была не местная. Сказала, что бывала здесь, когда была моложе, но давно не возвращалась.

За пятьдесят четыре года слепоты слух Калисты на голоса стал почти сверхъестественным. Когда проходящий мимо местный окликал её, она почти всегда отвечала, называя человека по имени, — и ошибалась крайне редко.

— Она сказала, что её зовут Мэддисон. Она была здесь больше часа, и мы с самой первой минуты разговаривали, как старые друзья. Дэвид, я не могу описать, насколько легко текла беседа: от серьёзного к смешному, снова к серьёзному — и каждому с другим так просто. Это было как… может, ты помнишь… как будто мы с Эмили вместе.

— Помню, — сказал он.

— И было в точности как у нас с Эмили. И постепенно…

— Постепенно… что?

Она слепыми глазами искала его лицо.

— Я не хочу, чтобы ты решил, будто я сумасшедшая старуха.

— Ты меньше всего на свете похожа на сумасшедшую.

— Постепенно я тоже это поняла — так же ясно, как знаю собственный, хотя не слышала его десять лет. Она звучала точь-в-точь как моя Эмили.

Голос дрогнул на последних словах; она отвернулась от Дэвида и, словно в самом деле видя, устремила взгляд в гавань — туда, где носы трёх маленьких парусников рассекали воду, наперегонки поднимаясь по фарватеру.

Он дал ей достаточно времени, чтобы она справилась с собой, и затем сказал:

— Но её звали Мэддисон.

— Да. И когда я впервые узнала голос, я подумала: просто совпадение, поразительно похожий тембр. Но чем дольше мы говорили, тем сильнее я убеждалась: происходит нечто необыкновенное. Её отношение ко многим вещам было таким же, как у Эмили. Её юмор, эта быстрая сообразительность; и то, как она тянулась и касалась моей руки, постукивая по ней одним пальцем три раза. Эмили делала так — три постукивания, и с каждым стуком произносила слово. «Я. Люблю. Тебя».

— Она сказала это сейчас?

— Нет. Просто время от времени, пока мы разговаривали, — тянулась и постукивала.

Дэвид пытался понять, откуда Мэддисон могла знать о таком. Если только Мэддисон не была Эмили.

— Любопытно. Но разве призраки разговаривают?

Калиста нашла свой бокал, но не подняла его со стола.

— Если они существуют, почему бы и нет?

— Не знаю. Я не призраковед, или как там это называется. Наверное, да.

— Много островитян, соседей проходило мимо и окликало меня, но никто из них с ней не заговорил и даже не упомянул её.

— Что — думаешь, они её не видели?

Она покачала головой.

— Не знаю, что и думать. Но это ещё не всё, Дэвид. Совсем не всё. Я стала довольно смелой. Я спросила, можно ли мне потрогать её лицо, чтобы понять, как она выглядит.

Дэвид не мог постичь намерений Мэддисон, стоящих за этим визитом. Если только она не была Эмили.

— Дэвид, она выглядела как Эмили.

— Ощущалась. Ощущалась как Эмили. Это не одно и то же, — сказал он.

— До… до того как мы её потеряли, я бесчисленное множество раз ощупывала лицо дочери. Кончики моих пальцев выучили его так же верно, как я выучила азбуку Брайля.

— Но почему она называла себя Мэддисон, если на самом деле была Эмили?

Он надеялся, что у Калисты найдётся ответ, который ускользал от него.

— Может быть, она подумала, что слишком меня ошеломит, напугает, если сразу назовёт своё имя, скажет, кто она и что она. По правде, я уверена: я бы рассердилась, назвала бы её шарлатанкой и попросила уйти. Ей нужно было… нужно было постепенно подвести меня к правде. Это была Эмили, Дэвид. Каким-то образом — это была она.

Дэвид не знал, что сказать, но по причинам, несомненно, отличным от тех, которые воображала Калиста.

Дождавшись, пока по небу пронесётся каркающая какофония чаек, Калиста сказала:

— Ты всё-таки думаешь, что я сдаю, что это ранняя деменция.

— Нет, вовсе нет. Правда, нет. Это загадочно, но я уверен: всё было именно так, как ты говоришь. Ты упомянула Эмили, сказала этой Мэддисон о сходстве — что узнала голос?

Она крутила бокал между большим и указательным пальцами. Теперь подняла его со стола, отпила — и отпила ещё раз, — и лишь потом поставила обратно.

— Я боялась заговорить об этом.

— Боялась…?

— Я думала… ах, не знаю… наверное, мне казалось: если я заговорю об этом, чары рассеются — и она исчезнет.

Пока клонящееся к западу солнце медленно валило длинные тени от мачт пришвартованных поблизости парусных яхт — высоких, как деревья, — Калиста пересказывала то, что говорила Мэддисон, и сомнений не оставалось: многие, если не все эти наблюдения сделала бы Эмили — и почти теми же словами.

— Когда она сказала, что пора уходить, — вспоминала Калиста, — я уговаривала её побыть ещё немного. Вот тогда она сказала то, что никак не могло прозвучать из уст незнакомки по имени Мэддисон, но совершенно понятно, если… если каким-то образом она была Эмили.

Дэвид поднёс бокал к губам и обнаружил, что допил каберне, сам не заметив, что пьёт.

— Мэддисон взяла одну мою руку обеими своими и сказала: «Я вернулась лишь для этого единственного визита, чтобы ты знала: я счастлива и за пределами всякой боли, и чтобы сказать тебе… не бойся того, что будет дальше, потому что я всегда буду с тобой». А потом она поднесла мою руку к губам и поцеловала её трижды, и… и сказала: «Я люблю тебя».

Долгое мгновение Калиста и Дэвид сидели молча. Её молчание было продиктовано глубиной самых нежных чувств. Его — отчаянной надеждой, но также изумлением, растерянностью и тревогой.

— Я онемела, — сказала Калиста, — и прежде чем я успела придумать, что сказать, она отпустила мою руку и исчезла. Просто исчезла. Не знаю, может… может, я была так ошеломлена тем, что она сказала, что чувства меня подвели, но я не услышала ни как её стул отъехал по настилу, ни шагов, ни как скрипнула калитка, как скрипит всегда. Она была — и вдруг её нет.

По гавани на разрешённой скорости прошёл длинный, гладкий гоночный катер; его большой двигатель глухо бился от сдерживаемой мощи — словно демоническая сущность, едва удерживаемая от того, чтобы вырваться и учинить разорение.

— Поразительно, — сказал Дэвид, понимая, что Калисте нужно подтверждение. — Но слово «призрак» кажется недостаточным. Слишком отдаёт дешёвым бульварным чтивом. Если она была не реальна, может, «дух» — лучшее слово. Это ведь не было преследованием. Это было куда больше похоже на проявление… на явление.

— Но ты мне веришь?

— Конечно. У тебя нет бреда, и ты, как и Эмили, скорее откусишь себе язык, чем соврёшь.

И Мэддисон существует, подумал он. Какова бы ни была её цель, зачем бы ей ни понадобилось это сделать, Мэддисон существует.

— Я кое-что читал о явлениях, — продолжил он, — собирал материал для романа, который когда-то думал написать. Не утверждаю, что понимаю это. Лично мне не кажется полностью убедительным объяснение любой организованной религии; да и вообще многие религии отрицают существование призраков или возможность возвращения духов. Всё выглядит куда страннее и сложнее, чем доктринальные объяснения. Мне нужно почитать. Мне нужно обдумать это.

Калиста протянула руку и безошибочно нашла его ладонь, сжала её.

— Ты читай, дитя, ты думай. Я знаю. Она была здесь, она была моей Эмили. Как бы странно это ни было, всё-таки это принесло мне больше покоя, чем я знала последние десять лет.

— Это делает меня счастливым, Калиста. Ты не можешь представить, насколько счастливым. Жизнь полна загадок, правда? И, может быть, нам не всегда нужно знать ответы. Каждая непонятная вещь — это стена, и мы всю жизнь бросаемся на эти стены, а в конце — почти ничего. Может быть, иногда лучше просто принять ограничения нашего понимания, принять, что некоторые вещи навсегда останутся за пределами нашего знания.

Он понял, что спорит сам с собой, — не пытаясь убедить Калисту, которой не нужно было, чтобы её убеждали. И к тому же он знал: он не способен следовать собственному совету.

Солнце вымыло золотое сокровище из западного неба; и на лице Калисты этот свет фортуны отодвинул последствия времени, так что она снова выглядела молодой, а её улыбка была улыбкой девочки, которой скорби мира ещё не открылись.