Ресторанчик находился в нескольких шагах ниже по улице — слегка чудаковатый, но чистый; освещённый романтически даже для воскресного ланча. Дэвид пришёл первым, и его усадили в кабинку в уединённом дальнем углу зала.

Когда Мэддисон вошла — в белых брюках, в таком же белом жакете и в блузке ровно того синего оттенка, что её глаза, — показалось, будто с улицы шагнула весна во плоти. Она подошла прямо к нему и скользнула в кабинку.

— Ты выглядишь отдохнувшим, Дэвид. Значит, твои субботние дела прошли удачно.

— Не так удачно, как мне бы хотелось. А как прошла твоя суббота? Никого не убила?

— Нет, дорогой. Работа назначена на сегодняшний вечер.

— Я думал, мы проведём день вместе.

— Мне бы этого хотелось больше всего, но у нас есть только вторая половина дня.

Она подмигнула ему.

— Вечер — для убийства.

— Можно спросить, кто будет жертвой?

— Если я скажу, ты станешь соучастником. Последнее, чего я хочу, — увидеть тебя в тюрьме. Оранжевый тебе не идёт. И потом, как расцветут наши отношения, если между нами будут решётки?

Подошла официантка с меню, и они заказали по бокалу меритажа.

Когда они снова остались одни, Дэвид спросил:

— А ты сама не боишься однажды оказаться за решёткой?

Листая меню, она сказала:

— Невозможно. Я призрак в машине. Палтус в пряной корочке — совершенство. И гребешки с феттучини тоже.

Его должно было бы раздражать, что она продолжает эту игру в киллера, но его не раздражало. Она говорила метафорами. Его задача — понять, что именно она имеет в виду.

После ланча они пошли по тропе на обрыве через длинный прибрежный парк к северу от главного пляжа Лагуна-Бич, останавливаясь у каждой обзорной точки, чтобы смотреть, как волны расплёскиваются по черепахово-пёстрым камням внизу.

Пеликаны скользили на воздушных потоках, не взмахивая крыльями, дельфины дугами выныривали и снова уходили в воду, кулики важно вышагивали вдоль кромки прибоя, художники-пленэристы старались сделать полотно таким же светящимся, как реальность перед ними; и рядом с Мэддисон Дэвид чувствовал себя частью яркой, живой ткани мира — как не чувствовал уже много лет.

Проводя с ней этот день, он всё время думал о дюжине калл, перевязанных синей лентой и оставленных в гнезде для вазы на надгробии, на котором пока ещё не было высечено ни одного имени.

Он не хотел бросать ей вызов, рискуя дать трещину тому, что между ними начинало складываться. Обман, в котором Айзек Эйзенштейн её обвинял, мог иметь объяснение — убедительную причину, которая в конце концов оправдает её и снимет с неё дурные намерения. Хорошие люди иногда лгут от отчаянной необходимости. Какова бы ни была правда о ней, ему казалось, что она заслуживает кредита доверия. Она слишком походила на Эмили, чтобы носить в сердце настоящую тьму. Эмили была соткана из света. Мэддисон могла оказаться в передряге — по уши в долгах перед кем-то или боясь кого-то, у кого над ней есть власть, — но всё же оставаться такой же невинной, как Эмили.

Даже оправдывая её, Дэвид понимал собственную искривлённую психологию. Десять лет назад — отчасти по его собственной вине — он потерял жизнь, какой она должна была быть, ту единственную жизнь, которую он больше всего хотел; и теперь, благодаря поразительному сходству этой женщины с Эмили, ему казалось, что разрушенную жизнь можно восстановить, прошлое — отменить, утраченный будущий путь — вернуть. Он был очарован не одной лишь её внешностью. Её голос тоже напоминал Эмили Карлино; её манера держаться, её острый ум, её интеллект. Её поцелуй. Она поцеловала его всего один раз — у ресторана, когда они ждали, пока парковщик подгонит её машину. Она положила ладонь ему на затылок и притянула его лицо к своему — как Эмили делала время от времени; её поцелуй был пугающе знакомым: глубоким и в то же время сдержанным, будто она пробовала на вкус некую утончённость, слишком тонкую для этого мира.

К тому времени, как они дошли до северной оконечности парка и пошли обратно вдоль обрыва, держась за руки, он осторожно подвёл разговор к этому — не упоминая кладбище. Сослаться на могилу значило бы почти прямо спросить, не изучает ли она его и не выслеживает ли. Поэтому он сказал просто:

— Вчера кто-то, я не знаю кто, оставил мне цветы.

Ни тем, как крепко она сжала его ладонь, ни чем-нибудь ещё она не выдала, что уловила в его словах скрытый допрос.

— А карточки не было?

— Нет.

— Значит, у тебя тайный поклонник.

— Наверное, да — как ни странно это звучит.

— Вообще-то цветы должна получать девушка.

— Я бы прислал тебе огромный букет, если бы знал, где ты остановилась.

— Ну, разумеется, я в Island Hotel, — сказала она почти так, словно должна была знать, что в ночь их первой встречи он пошёл туда следом за ней. — Но не присылай, Дэвид. Я могу скоро оттуда съехать, и мне было бы жаль оставить их там, пока они свежие и прекрасные.

Золотой солнечный свет искрился на море, будто Мидас пошёл купаться и превратил воду в сокровище; пальмы отбрасывали тени — такие же королевски-фиолетовые, как и чёрные; в мощении дорожки поблёскивали крошечные вкрапления какого-то минерала, как мелкие бриллианты, — словно парк был королевским садом, где заколдованная принцесса ждёт, когда её разбудят.

— Может, цветы не для тебя, — сказала Мэддисон. — Может, они были для девушки по соседству.

— «Девушке» по соседству восемьдесят лет.

— Если кто-то её любит, для него она всё равно — девушка.

Дэвиду пришло в голову, что под «девушкой по соседству» она могла иметь в виду Эмили, для которой была оставлена половина надгробия — широкого, рассчитанного на двоих.

Они припарковались на одной и той же общественной стоянке.

У её машины он спросил:

— Когда я увижу тебя снова?

— Скоро. Очень скоро. Я буду свободна какое-то время после того, как разберусь с сегодняшним вечерним неприятным делом.

— С убийством по заказу.

Она улыбнулась, пожала плечами и словно признавалась, что они оба понимают: её рассказ о профессии убийцы — всего лишь фантазия, а какая бы задача ни ждала её на самом деле, она обыденна, пусть и неприятна.

И всё же… на этот раз она поцеловала его не в губы, а в щёку — с какой-то торжественностью, будто при убийстве, когда оно уже в воздухе, более сильная страсть была бы неуместна.

Он смотрел ей вслед, пока она не выехала со стоянки и не скрылась из виду.

Его ломило от желания — больше тоски, чем голода; от потребности исправить великую неправильность его прошлого. Сердце казалось распухшим — и в то же время пустым в её отсутствие. Он говорил себе, что не знает Мэддисон достаточно хорошо, чтобы любить её, — но ощущал, будто знал и лелеял её половину своей жизни.

Каким бы ни оказался ответ на загадку этой женщины, Дэвид Торн верил: то, что он к ней чувствует, правильно и истинно; и если они не смогут построить будущее вместе, то у него не будет будущего вовсе — и не будет причин хотеть его.

В своём внедорожнике, по дороге домой, он снова и снова прокручивал в голове воспоминания об Эмили — монтаж мгновений и образов. К тому времени, как он заехал в гараж, он уже иррационально был уверен: каким-то образом он её нашёл, и для Эмили время остановилось. Если бы ему предложили раздеть Мэддисон Саттон, обнаружил бы он симметричное, плоское, золотистое родимое пятно на дюйм ниже её пупка — то самое, которое он так часто целовал и про которое утверждал, что оно на вкус как мёд?