В 17:10, в Ньюпорт-Бич, тени надгробий тянулись на восток по мягким склонам и неглубоким ложбинам кладбища — словно духи тех, кто был похоронен здесь, проспали всю смерть, а теперь очнулись, изумлённо осмотрелись и, напрягаясь, попытались вернуться к утраченной жизни.

Сюда Дэвид привёз бы её, если бы когда-нибудь нашли её останки. Мемориальный парк был дорогим, и на одном из участков даже открывался вид на далёкий океан, чем парк и хвастался в своих брошюрах.

Похоже, для некоторых людей жало смерти можно хоть отчасти притупить мыслью о том, что разлагаться до костей им предстоит на элитном клочке земли. Почему бы и нет? Умирая, никто не может выставить себя дураком, какими бы ни были его иллюзии; сцена для дураков — жизнь, и, уходя в могилу, никто не заслуживает насмешки.

Дэвид ждал семь лет, прежде чем купить этот участок. Через семь лет после исчезновения без следа человека по закону можно признать умершим.

Теперь он не спешил приближаться к месту последнего упокоения, шёл к нему кружным путём по мемориальному парку — как делал чаще всего, — готовя себя к виду участка, потому что покой, который он обещал, ещё не принадлежал Дэвиду и не будет принадлежать, пока он не ляжет здесь в смерть.

В прошлом году, по его просьбе, кладбище разрешило установить надгробный камень без высеченных имён. Он не понимал, почему ему так необходимо сделать этот шаг. Но отсутствие надгробия всё сильнее тревожило его. Когда камень установили — за неделю до его дня рождения, — тревога отступила.

В первый час после полуночи 14 мая того же года, в свой день рождения, он очнулся от сна и сел в постели у себя в коттедже в Корона-дель-Мар — его поразило внезапное понимание: гранитную плиту он хотел поставить не потому, что подозревал, будто останки Эмили вот-вот найдут, а потому, что его собственная смерть наступит в ближайшие несколько лет — возможно, и раньше.

В том праздничном сне он видел себя в гробу: хороший бальзамировщик придал его лицу подобие жизни, а скорбящие проходили мимо под звуки печальной музыки. Потом картина распалась — и он оказался на кладбище, где гроб опускали в открытую могилу.

Говорили, что никто никогда не видит во сне собственной смерти: подсознание яростно отрицает смертность и не допускает её даже в самых страшных кошмарах. Его последующие поиски, похоже, подтверждали это. И всё же ему приснилась его смерть.

Участок, который он купил, был рассчитан на две могилы. Памятный камень в изголовье был достаточно широк, чтобы вместить два имени, две пары дат, две эпитафии. Если его сердце так и не прояснится и не исцелится после Эмили, если он никогда не женится, он всегда намеревался быть похороненным рядом с ней — при условии, что её тело когда-нибудь всё-таки найдут.

Он не хотел умирать. Где-то в глубине сердца он верил, что заслужил смерть тем, что подвёл Эмили. И всё же он любил жизнь и держался бы за неё столько, сколько сможет.

Тем утром, в день рождения, он записался к своему адвокату — чтобы переписать завещание. Если он умрёт до того, как найдут Эмили, его похоронят на этом кладбище, в тени изящного калифорнийского перечного дерева; а когда её останки однажды обнаружат, их предадут земле рядом с ним.

Много лет назад ему оформили опеку над её небольшим имуществом и выдали доверенность, позволяющую ему распоряжаться тем, что станет с её костями.

Если когда-нибудь его жизнь изменится и он женится, он всегда сможет устроить всё иначе.

Но он не верил, что когда-нибудь женится. При всей яркости воображения он не мог представить себе ни свадьбу, ни жену.

Если бы его друзья, появившиеся в жизни после Эмили, знали о ней и о его навязчивом стремлении подготовиться к векам на одном и том же участке, они сочли бы это мрачным и не похожим на него — эмоциональной чрезмерной реакцией.

Они бы ошиблись. Почти год, прошедший с установки камня, принёс ему больше покоя, чем любой другой период со времён той ночи проливного дождя.

Хотя на памятнике не были высечены ни имена, ни даты, на нём всё же выбили эпитафию — для них обоих, для Эмили и для него: её любимые строки из «Сонета 18» Шекспира: Порывистые ветры треплют милые майские почки / И лету отпущен слишком краткий срок… / Но твоё вечное лето не увянет.

Хотя Эмили ещё не покоилась на этом кладбище, каждый раз, перечитывая эти строки, он испытывал утешение.

Наконец он подошёл к своему участку — под сенью перечного дерева, — и в ветвях щебетали птицы, словно празднуя конец дня.

В основании, на котором стоял камень, было круглое углубление — гнездо, куда ставили ёмкость с цветами.

Цветов он не принёс, но кто-то другой воспользовался этим гнездом. В вазе из молочного стекла стояло полдюжины калл: каждое крупное белое покрывало гордо выставляло жёлтый початок, а букет был перевязан лентой синего цвета.