Дома Дэвид отправил Айзеку Эйзенштейну по электронной почте два пункта для дальнейшей проверки: Маркус Саттон — руководитель в Microsoft. Клэр Саттон — прокурор в офисе окружного прокурора Сиэтла.

Позже, лёжа на спине в постели, Дэвид оставил одну лампу гореть вполнакала и смотрел на выкрашенный в белое потолок из балок и дощатой обшивки внахлёст, который прежде всегда казался ему приятным и глазу, и уму. Теперь ровность этих линий и мастерски подогнанные стыки досок словно насмехались над его растерянностью и над беспорядком, который определял его эмоциональную жизнь.

Он ощущал её губы на своих так, будто их отпечаток останется на всю жизнь. Нежность её стремительного языка. Её тёплое дыхание, когда поцелуй закончился.

Заявление, что она ассасин — какова бы ни была его цель, заинтриговать его или просто поддразнить, — не занимало его мыслей: Дэвид знал, что со временем она объяснит, почему разыграла эту роль.

Вместо этого он сосредоточился на том, что она знала: завтра он встанет рано и весь день будет вне дома. Она сказала, что он сам ей это сказал. Он прокручивал в памяти вечер, но не мог вспомнить, чтобы выдавал ей эту подробность. Мог и выдать. Просто не помнил. И казалось, что он должен помнить.

А вот что он точно помнил — и к чему возвращался снова и снова больше всего, — это её ответ на его жалобу, что, несмотря на часы непрерывного разговора, перед ним всё ещё длинный список важных вещей, которых он о ней не знает. Она очаровала его, изображая школьницу и выпаливая длинный перечень того, что ей нравится и не нравится.

Первые три пункта он помнил слово в слово: Мой любимый цвет — синий, любимый цветок — калла, любимое время суток — рассвет.

Любимый цвет Эмили Карлино был синий. Её любимым цветком была калла. И она любила вставать до рассвета, потому что, как она говорила: Жизнь настолько хрупка и неопределённа, что каждый рассвет — чудо, почти победа. Этот первый румянец в небе — вся надежда мира, перегнанная в свет. Я смотрю, как отступает тьма, и говорю себе: «Ладно, я всё ещё здесь», — и чем больше рассветов я вижу, тем сильнее мне кажется, будто я доживу, чтобы увидеть ещё двадцать тысяч.

Швы на потолке из балок и дощатой обшивки внахлёст тянулись столь же ровно, как линии, выжженные лазером, и каждая доска была подогнана так плотно, как в собранной до конца головоломке.

Эта упорядоченность потолка раздражала его. Он выключил прикроватную лампу.

Во сне о лабиринте подвала она вышла к нему из распускающегося савана и сказала: Я Мэддисон, которая была Эмили. Ты можешь любить меня? А когда он ответил: Я уже люблю, он был счастливее, чем за долгое время, — и боялся.