Я – смерть. Костлявая горбатая старуха,

Дорогой пыльной я плетусь с клюкой.

Ты хочешь бросить вызов мне? Не хватит духа.

Пытались многие. Я всех взяла с собой.

Я – смерть. Я никогда к тебе не опоздаю,

Мои часы не отстают и не спешат.

Кому, когда и как лишь Я решаю

Рамзес, Аттила, Цезарь – в моём мешке лежат.

Я – смерть. Но ты меня не бойся…

В дверь постучали. Юля захлопнула дневник. Стих остался недописанным, но может оно и к лучшему, ей требовалась передышка, на третьем четверостишье всё застопорилось.

– Я через пятнадцать минут в «скворечник» иду. Погреешь себе макароны. У тебя все нормально? Напуганная какая-то…

– Я? Не, я норм. Рифму просто не могу придумать.

– Ты мне давно свои стихи не читала. Помню, маленькой так всё подряд рифмовала. Забавная такая, лесом еду – лес пою…

– Они у меня сейчас грустные, мрачные, пусть в дневнике живут, – Юлька тряхнула волосами и поднялась с кровати.

Ей хотелось остаться одной, но отец замер на пороге и не уходил. Он смотрел так странно, словно не видел её лет десять и сейчас удивлялся, какая перемена произошла за это время.

– Ты с каждым годом на неё все сильнее похожа… внешне.

– Хватит, я просила не говорить о ней.

– Мышка, надо уметь прощать, какой смысл всю жизнь обижаться?

Першащий комок подкатил к горлу, глаза заслезились как от едкого дыма:

– А ты простил? Но только честно?!

– Конечно. Давно уже.

– Это другое! Тебе легче! Люди по пять раз могут разводиться и жениться на других. А я… я…

«Ты ребенок, выросший без мамы. У тебя в душе пустота, которую нечем заполнить. И боль. Тягучая, ноющая боль. Она может отпустить немного, но никогда не исчезнет полностью», – опустив руки, подумал Историк, но, естественно, промолчал.

Юля повернулась к зеркалу, рассматривая в своём лице черты матери:

– Можно я налысо подстригусь?

– Вы, женщины, когда хотите что-то поменять в своей жизни, всегда начинаете с прически. К счастью, многие на этом и останавливаются. Если так хочется, то валяй. Волосы – не зубы, новые вырастут.

Насмешливый тон отца, который явно не воспринимал её слова всерьез, рассердили Куницу. Он по-прежнему считал её маленькой девочкой с подростковыми капризами, неоперившимся птенцом, которому еще сидеть и сидеть в гнезде с открытым клювом.

– Пап, я уехать хочу. Когда мне восемнадцать исполнится, я уеду.

– Да, и в этом ты на неё похожа, – уже без улыбки, с заметной грустью сказал Михаил Ильич.

– Ну, я же просила! Никогда не сравнивай с ней! Я не такая!

Историк понимал и принимал протест дочери. Но чем больше Юля отрицала сходство с матерью, чем эмоциональнее она становилась, тем ярче проявлялись их общие черты с Альбиной. Гены не обманешь.

Её мама мечтала об актерской карьере, у неё имелись для этого данные и даже определенная доля таланта. Но судьба распорядилась иначе. На одной из дружеских вечеринок Альбина познакомилась с молодым Куницыным. А далее – бурный роман, незапланированная беременность, спешная свадьба, послеродовая депрессия.

Заела рутина. Она мало-помалу стала возвращаться к съемкам в низкопробных сериалах и дешевых рекламных роликах, лишь бы не сидеть дома. Материнский инстинкт угасал, толком и не проснувшись. Альбина пропустила первые шаги дочки, не услышала первое слово, а когда Юле исполнилось три, то улетела покорять Голливуд.

Зарплаты Историка не хватило бы на содержании семьи в чужой дорогой стране, где он мог в лучшем случае устроиться грузчиком. Альбина обещала, что после первой заметной роли поможет им с переездом. В разговорах по Скайпу она строила радужные планы, что вскоре они воссоединятся под теплым калифорнийским солнцем, а маленькая Юля в это время тыкала пальчиками в экран ноутбука и не понимала, почему мама сидит в этой коробочке и не хочет её обнять. Девочка долго плакала после таких разговоров.

Встретиться им было уже не суждено. Отмечая удачный кастинг, Альбина с любовником-агентом перебрали кокаина. Разогнавшись до ста тридцати миль в час, обдолбанная парочка уехала в закат и врезалась в секвойю. Юля узнала об этом намного позже. Но последний разговор с мамой по видеосвязи, вернее его фрагмент, обрывок, ощущение, навсегда сохранились в памяти девочки.

– Ну и куда ты хочешь уехать? – голос отца стал серьезней.

– В Исландию.

– Ну, нашла место. Ох, Юля – в голове пуля, – присвистнул Михаил Ильич, – околеешь в первую зиму, это тебе не Кубань.

– Я знаю, но меня давно туда тянет. Я следующим летом хочу.

– Меня с собой, конечно, не возьмешь?

Юля виновато отвернулась. Это было самое сложное. Разорвать связь с тем, кого любишь больше всего. Кто столько сделал для тебя, никогда не предавал и делился последним теплом, пряча огромный шрам на сердце. Юля догадывалась, что папа и не женился второй раз только из-за неё. Не хотел приводить в дом мачеху. Однако она чувствовала, что всё идет к расставанию. Подходило время вставать на крыло.

– Давай не будем об этом. Ты же меня все равно не отпустишь?

– Так ты одна собралась?

– Не знаю, может с Сашкой?

– Ааа….типа свадебное путешествие? Wedding trip? Чего удивляешься, я не такой старпёр как ты думаешь, – в бороде Историка вновь мелькнула улыбка.

– Никакое не свадебное! Мы друзья, и всё! Сашку просто тоже тут ничего не держит. Мне кажется, он согласится.

Веселье мигом слетело с лица Михаила Ильича. Юльке даже показалось, что отец на глазах постарел за эту секунду.

– Тоже ничего не держит, – медленно повторил Историк, словно пытаясь осознать смысл фразы.

Куницына поняла, какую глупость только что сморозила, и попыталась всё исправить:

– Пап, прости! Я не это имела в виду! Я не так выразилась! Не обижайся.

Но её извинение заглушило шипение рации. Голос Бобра-младшего поразил их. Он не просто дрожал, Витька почти плакал:

– Михаил Ильич, аптечку найдите! Вынесите к калитке! Батю покусали! Бинты нужны, тряпки, Банеоцин! Только не приближайтесь!

Через две минуты Историк и Юлька стояли на дороге. Сашка Таран остался на посту и наблюдал из «скворечника». Бобровы приближались к посёлку. Если раньше отец с сыном ходили чуть ли не в обнимку, то теперь Витька понуро топал впереди, а Тарас Романович ковылял за ним шагах в пятидесяти.

Куницыны пошли навстречу, но Бобёр-старший предостерегающе крикнул издалека:

– На землю положите и отойдите! Назад! Назад все! Я сам управлюсь.

– Вить, что с ним? – тихо спросил Историк.

– Собаки…

У Бобра-младшего дрожали губы, он не пытался скрыть слезы, а только время от времени вытирал мокрые глаза рукавом. В первый раз Витька так паниковал. Историк сделал пару шагов к приятелю:

– Тарас! Пошли хоть из шланга обмоем тебя? Ты же в крови весь… промыть раны надо.

– Да без толку их промывать! Сам знаешь!

– Всё равно надо промыть и обеззаразить, – настаивал Михаил Ильич.

После долгих убеждений раненый частично пошел на уступки. Он разрешил принести ведро теплой воды, бинты и тряпки для перевязки. Болезненно морщась, Тарас Романович стянул с себя одежду – разорванные в клочья джинсы и подранную водолазку. На левом бедре зияла глубокая рана, собаки успели вырвать кусок мяса чуть ниже лопатки, еще несколько дырок кровоточили на животе, голени и предплечье.

– Как же его так? – растерянно пробормотал Историк, обернувшись к Витьке.

– Мы порыбалили, сети собрали. У меня живот прихватило, я подальше отошел, а потом слышу, батя орет. Прибегаю, смотрю, они клубком по земле катаются. Три псины облепили его со всех сторон, еще две вокруг скачут. Я по крайней жахнул, она отлетела. Остальные врассыпную. А один кобель, ротвейлер, вцепился как приклеенный в руку. Тварюга. Совсем озверевший. Сначала по жопе ему зарядил, затем хребет перебил. Живучая гнида оказалась, даже после этого рычала еще. Задние лапы вытянул, передними по земле скребёт. Парализовало. Так и оставил, пусть помучается…

– Тебя не тронули? – уточнила Юля.

– Нет. Все на батю накинулись. Такое ощущение, что караулили нас, гадины, выслеживали.

Историк свел руки за спиной и принялся нервно ходить из стороны в сторону:

– Первый раз такое. Облаять могли, поскалиться, но чтобы так! Всегда удирали, стоило только прикрикнуть!

– Я их отстреливал при любом удобном случае, – прокряхтел Бобров, перевязывая руку, – вот и отомстили. Дождались подходящего момента.

– Чё делать теперь? – в который раз повторил совсем растерявшийся сын.

– Что-что! Дрова готовь, жечь меня скоро будем!

– Батя…, – как маленький всхлипнул здоровенный Витька.

– Погоди ты, – рассердился на товарища Историк, – чего раньше времени себя хоронишь?!

– А чего?

– Да того! Может собаки эти не заразные! Наблюдать будем!

– Тьфу, – отмахнулся Тарас Романович, – чушь не мели, сам всё знаешь!

– Ты на спине не достанешь, дай я.

– Кость лобковая́, – из последних сил огрызнулся Бобёр-старший. Он злился на собак, друзей, сына, весь мир, а больше всего на себя. Поезд жизни сошел с рельс и полетел под откос. Тарас Романович был еще не стар, достаточно крепок и строил планы. До этого дня.

Он тяжело опустился на землю и прикрыл глаза. Всё потемнело, стало мутным, голоса расплывались, звуки сделались тягучими и невнятными. Раненый попытался что-то пробормотать, но отключился.

Бобёр-старший пришел в себя через десять минут. За это время ему присыпали антибиотиком рану на спине, наложили повязку и заклеили пластырём.

– Зашить бы по-хорошему…, – послышалось причитание Елены Ложкиной.

Никто из посельчан швы накладывать не умел, все столпились в нерешительности и лишь тяжело вздыхали.

– Вы чего?! Кто? Зачем меня трогали?!! Я же сказал не подходить!

– Всё под контролем, не буянь, – попытался успокоить друга Михаил Ильич, – мы аккуратно, в перчаточках, сожгли их уже.

Но Бобров только сильнее разъярился:

– Миха, ты совсем того?! У тебя же дочь! Нахер ты судьбу за яйца дергаешь?! Самому жить надоело, так о ней подумай! О других!

– Тихо, тихо! Сказал же, осторожно. Хоть как-то залатать тебя надобно. Встать можешь?

Тарас Романович оперся на дерево и поднялся во весь рост. Ноги подгибались, стоял он с большим трудом, но не жаловался.

– Пойдем, Тарас, пойдем! Тебе сейчас покой нужен, чтоб укусы затянулись.

– Куда… идти-то?

– Определим в отдельную хату. На карантин. Рядом с нами будешь, но изолирован. Водой, едой, всем обеспечим. Ленка каши сейчас принесет. Лен, ну чего стоишь? Давай на кухню!

– Зря стараешься, Историк. Спасибо тебе, но это всё мертвому припарки.

– Хватит болтать, силы береги.

Боброва поместили в пустовавший дом, где Юлька любила уединяться на чердаке. Едва он коснулся матраса, как тут же уснул. Витька поставил в угол пакет с чистой одеждой, положил на подоконник рацию, постоял немного и вышел на улицу.

Раны оказались не такими тяжелыми. Они быстро затягивались, что впрочем, не вселяло надежду в Тараса Романовича. Он знал, что носит смерть под кожей. Он чувствовал её, хотя клещи еще никак не проявили себя. Слишком рано. В новостях тысячу раз говорили, что первые симптомы появлялись через неделю – розовые пятнышки размером с копейку. Мелочь, которую и не сразу заметишь.

Бобров не надеялся на чудо. Но за пару дней он переосмыслил своё положение и понял, что еще способен принести пользу. Это чуть-чуть приободрило его. Тарас Романович перестал посматривать на карабин как на быстрое средство решить все проблемы.

А вот Витьку каждую ночь стали мучить кошмары – снились собаки с красными горящими глазами и огромными, как у медведей, клыками. Еще у них светилась в темноте шерсть. Звери нападали ночью, Витка удирал от них через поле, иногда вместе с Улькой, спотыкался, падал, вставал и бежал дальше. Однажды он сумел забраться на березу, но не успел обрадоваться, как вдруг собака полезла следом. Ротвейлер с парализованными задними лапами упорно карабкался, цепляясь кошачьими когтями за кору, а из его пасти разило человечиной.

Сегодня кошмар заставил Бобра-младшего проснуться посреди ночи. Его кусали не собаки, его грызла совесть. Несколько минут он тупо пялился на стену, затем подошел к окошку. На краю «Весны» чернел силуэт крыши дома, где изолировался отец. Больше всего Витька боялся, что однажды зайдет к нему и найдет окровавленное тело на полу. Так он промаялся до утра, а когда рассвело, пошел к соседям.

Елена Ложкина полола в огороде спозаранку. Ей было под сорок, Ульяну и Лизу она родила молоденькой, с тех пор сильно располнела, давно перестала следить за собой и совсем не напоминала ту юную миниатюрную модницу, из-за которой дворовые пацаны дрались до потери сознания.

– Здрасьте, теть Лен, – издалека поприветствовал Витька.

– Здрасьте, я папке уже отнесла покушать. Сходи, проведай его.

– Сейчас. Ульяна спит?

– В доме прибирается.

– Я зайду?

– Ну, зайди, – Елена долго сердилась за ту вылазку с Ульянкой, но теперь смягчилась.

Витька направился к двери, однако на полпути передумал:

– Да ладно, сначала к бате. Мне через час в «скворечник».

Бобёр-старший заперся и никого не пускал к себе. Когда приносили еду, то стучали в стекло, а затем ставили на подоконник. Разговаривал Тарас Романович, тоже через окошко.

– Эй, не спишь?

– Давно на ногах, – проворчал отец, отдергивая штору, – отжимался сегодня?

– Не. Башка болит, не в настроении. Я скоро на дежурство. Тебе принести чего?

– Да всё есть. Не жалуюсь. Как в санатории: кормят, поят, нихера делать не надо. Тьфу, достало! Сегодня вечером на озеро пойду.

Лицо Витьки вытянулось от удивления:

– Опять? Зачем? Рыба у нас есть…

– Не всех ты шавок перебил. Больше половины стаи бегает. Покамест мы тут ждем, они сами к нам явятся. Нельзя этого попустить. Приманку с собой возьму, на деревце залезу и в засаде посижу.

– Хорошо, меня только дождись.

– Нет, сам справлюсь, это моё дело.

– Хочешь, чтобы горло тебе перегрызли?! – вспылил Витька.

Отец похлопал по прикладу «Сайги»:

– Это они исподтишка напали, со спины. Второй раз не прокатит.

– Всё равно с тобой пойду!

– Ты здесь нужнее, мне уже терять нечего. И не спорь. Ну чего вылупился? Да не самоубийца я, сам им в пасть не полезу, перехитрю.

Витька знал, что если батя, что в голову втемяшит, то его уже не переубедить. Это у них семейное.

– Как знаешь, у меня до шести смена.

– Ну, бывай, – кивнул Тарас Романович, и незаметно перекрестил сына, когда тот пошел обратно.

Бобёр-младший двинул к «скворечнику». Сонный Таран передал пост приятелю, задерживаться дольше положенного ему сегодня не хотелось. Швец открыл люк и скинул веревочную лестницу:

– Покеда.

– Рация не сдохла?

– До ночи протянет.

– Добро.

– Ты спал вообще? Круги под глазами как нарисованные…

– Бессонница.

Сашка цыкнул слюной на толстый корень, торчащий из земли:

– Кунице скажу, чтобы проведала тебя. А то срубишься еще…

– Не ссы, не впервой так дежурить.

Таран ушел. Бобров достал из кармана стальную цепочку и принялся по привычке накручивать её на палец. Но не успел часовой заскучать, как к дубу подошла Ульяна:

– Вить, ты спрашивал меня?

– Ну…. так, поздороваться хотел.

– К отцу заглянул? Как он?

– Сегодня поживее. Цель у него появилась – собак перестрелять хочет. Чтобы сюда не сунулись. А мне кажется, смерти просто ищет.

Ложкина села на пол и подперла щеку ладонью:

– Зачем искать смерть, когда она под рукой? У него же ружьё есть.

– Не, он не такой. Он же казак, в бою хочет погибнуть. С шашкой наголо. Шавок перестреляет – других врагов найдет. Вопрос времени.

– А вдруг Историк прав, и собаки не чесоточные?

– А ты сама в это веришь? Ладно, скоро узнаем. Батя сказал, что если пятна не появятся, то всё равно месяц просидит на карантине. Минимум. Боится, что чесотка мутирует, новая форма появится, более «хитрая».

– Ох, Витя, жутко мне, жутко. Собаки теперь хуже волков. Потрошители еще объявились.

Потрошители. С последними событиями Витька о них и подзабыл. Рассказ о висельнике со вспоротым животом в лесу произвел впечатление на всех, кроме Тараса Романовича. Он заявил, что это «театральщина» и чесоточники просто хотят их запугать. Бобер-старший был уверен, что пятнистый вздернулся сам, в припадке отчаяния, а уже затем его выпотрошили товарищи, чтобы раскрутить сказку о маньяках.

«Батя с Историком слишком добренькие, я бы чесоточников на подходе к поселку отстреливал», – вспомнил Витька свои недавние слова. А еще про то, как Улька предложила влезть «в шкуру пятнистых». Так почти и вышло. Только не он, а отец теперь без пяти минут в их шкуре.

Парочка замолчала. Каждый мусолил в голове свою грустную думу. Бобров долго смотрел в бинокль, ему мерещились собаки в кустах, в траве, за деревьями, в любом подозрительном пакете, который тащился по земле.

«Что делать, если появятся пятна? Если он уйдет? Отправится с одним из этих „бродячих цирков“, когда припечёт? Что тогда? Кто его похоронит? Нет, так нельзя».

Ненависть к чесоточникам смешивалась с жалостью к отцу. Витька никак не мог смириться. Он знал, что ночью опять увидит тот же кошмар. Собаки. Бегство. Смерть. Чувство вины длиннющими клыками продолжало кромсать его душу.