На лице Роберта Макинтайра застыло выражение крайнего изумления, вызванного этим совершенно неожиданным оборотом дела. Сперва он решил, что его спутник шутит, но спокойная уверенность, с какой тот стал подниматься по лестнице, и глубокое почтение, с каким встретил его в холле разодетый мажордом, распахнувший перед ним дверь, доказывали, что он сказал правду. Рафлз Хоу оглянулся и, увидев растерянное и удивлённое лицо молодого художника, чуть заметно усмехнулся.

– Простите, что я не сразу назвал себя, – сказал он, дружеским жестом коснувшись руки Роберта. – Узнай вы сразу, кто я такой, вы бы не были откровенны и я бы лишился возможности узнать вас по-настоящему. Едва ли, например, вы решили бы столь прямо выражать своё мнение о богатстве, если бы знали, что перед вами хозяин этого дома.

– Кажется, никогда в жизни я не был до такой степени поражён, – выговорил наконец Роберт.

– Вполне естественно. За кого вы могли принять меня, как не за рабочего? Да я, в сущности, и есть рабочий. Химия – мой конёк, я часами не вылезаю из лаборатории. Сегодня я как раз разжигал горн, надышался не очень-то приятными газами и решил, что мне полезно прогуляться и выкурить трубку. Вот так мы и встретились. И боюсь, костюм на мне был вполне под стать моей прокопчённой физиономии. Но, мне кажется, я догадываюсь, кто вы. Вы – Роберт Макинтайр, я не ошибся?

– Да. Но… откуда вы меня знаете?

– Я, конечно, постарался кое-что проведать о своих новых соседях. Мне сказали, что в деревне живёт художник по имени Макинтайр, а в Тэмфилде, я полагаю, художники не так уж многочисленны. Но как вам нравится планировка и сам дом? Надеюсь, он не оскорбляет вашего тонкого вкуса?

– Чудесно, изумительно! У вас, должно быть, необычайно острый глаз на такие вещи.

– У меня нет никакого вкуса, ни малейшего. Я не отличу хорошего от дурного. Я самый типичный обыватель. Но я пригласил лучшего специалиста из Лондона и ещё одного из Вены. Вот они вдвоём всё это и устроили.

Хозяин провёл гостя через двустворчатую дверь, и они остановились на огромном ковре из бизоньих шкур. Он был постлан у самого входа в большой квадратный двор, вымощенный разноцветным мрамором, выложенным сложнейшим узором. Посреди двора из фонтана резной яшмы били пять тонких водяных струй: четыре из них изгибались к четырём углам двора, падая затем в широкие мраморные чаши, а пятая била высоко вверх и затем со звоном падала в центральный бассейн. С каждой стороны двора росла высокая, грациозная пальма; тонкие, прямые как стрела стволы их венчались на высоте пятидесяти футов кроной зелёных, клонящихся книзу листьев. Вдоль стен тянулись арки в мавританском стиле из яшмы и белого с красными прожилками корнуоллского мрамора; арки были завешены тяжёлыми тёмно-пурпуровыми занавесями, скрывавшими находящиеся за ними двери. Впереди, справа и слева шли широкие мраморные лестницы, устланные пушистыми коврами из Смирны; они вели к верхним этажам зала, расположенного вокруг всего этого двора. Во дворе было тепло и в то же время чувствовалась свежесть – таким бывает в Англии воздух в мае.

– Тут всё как в Альгамбре, – заметил Рафлз Хоу. – Пальмы хороши. Корни их уходят глубоко в землю и окружены трубами с горячей водой. По-видимому, отлично принялись.

– Какая прекрасная филигранная работа по бронзе! – воскликнул Роберт, подняв восхищённый взгляд на блестящие, поразительно тонкой ажурной чеканки металлические экраны, заполнявшие промежутки между мавританскими арками.

– Да, довольно изящно. Но это не бронза. Бронза недостаточно ковкий материал, её нельзя довести до такой тонкости. Это – золото. Но пройдёмте дальше. Вы подождёте, пока я не смою с себя всю эту копоть?

Он повёл гостя к двери с левой стороны двора. К изумлению Роберта, едва они подошли, дверь медленно распахнулась перед ними.

– Я ввёл небольшое усовершенствование, – пояснил хозяин. – Стоит приблизиться к двери, и вес вашего тела, давя на доски пола, освобождает пружину, а она вызывает вращение дверных петель. Прошу вас, войдите. Это мой собственный маленький кабинет, он обставлен по моему личному вкусу.

Если Роберт ожидал увидеть новое зрелище богатства и роскоши, то был горько разочарован, ибо очутился в просторной, но почти пустой комнате, где находилась лишь узкая железная кровать, несколько как попало расставленных деревянных стульев, старый, потускневший от времени ковёр и большой стол, заваленный книгами, пузырьками, бумагами и всяким хламом, какой обычно скапливается на столе делового и не очень аккуратного человека. Жестом пригласив гостя сесть, Рафлз Хоу скинул куртку и, завернув рукава толстой фланелевой рубашки, стал старательно умываться горячей водой, тёкшей из крана в стене.

– Видите, как скромны мои собственные вкусы, – заметил Рафлз Хоу, вытирая полотенцем лицо и волосы. – Это единственная комната во всём моём громадном доме, где я чувствую себя в родной мне обстановке. Здесь мне уютно. Здесь я могу почитать, выкурить трубку в тишине и покое. Всякая роскошь мне противна.

– Вот как! Право, я никак не предположил бы…

– Это сущая правда, уверяю вас. Видите ли, даже вы, с вашим взглядом на богатство – взглядом весьма разумным и делающим вам честь, – даже вы должны признать, что, если человек обладает несметным… ну, скажем лучше, значительным богатством, прямая его обязанность пустить свои деньги в обращение, и притом с пользой для общества. Вот весь секрет моих пышных перьев. Мне приходится пускать в ход всю свою изобретательность, чтобы истратить доходы, действуя в границах узаконенного. Очень легко, например, просто раздавать деньги кому попало; таким способом я, несомненно, быстро избавился бы от лишних денег или хотя бы от части их. Но я не хочу никого превращать в нищих попрошаек или причинить какой-либо другой вред людям необдуманной благотворительностью. Я должен быть уверен, что истраченные мною деньги приносят соответствующую пользу. Вам понятна моя мысль?

– Абсолютно. Хотя, признаться, для меня ново слышать жалобы человека на то, что он затрудняется найти применение своим капиталам.

– Уверяю вас, для меня это действительно серьёзная трудность. Но я кое-что придумал: у меня родились довольно интересные планы. Не желаете ли вымыть руки? Нет? В таком случае хотите посмотреть ещё что-нибудь в моём доме? Пройдите, пожалуйста, вон в тот угол комнаты и сядьте там в кресло, вот так. Теперь я сяду рядом в другое кресло, и мы готовы к отбытию.

Угол комнаты, где они теперь сидели, футов на шесть в обе стороны был окрашен в тёмно-шоколадный цвет; выступавшие из стены два крытых красным плюшем сиденья резко контрастировали с остальной обстановкой комнаты.

– Это лифт, – пояснил Рафлз Хоу. – Он вмонтирован в стену, и, если бы не иная окраска, вы бы и не угадали, где он находится. Лифт устроен таким образом, что может двигаться и в вертикальном и в горизонтальном направлениях. Вот ряд кнопок, на них указаны различные помещения. Видите? «Столовая», «курительная», «бильярдная», «библиотека» и так далее. Сейчас покажу, как он действует в вертикальном направлении. Я нажимаю кнопку с надписью «кухня».

Роберт почувствовал лёгкий толчок и вдруг, не сходя с кресла, увидел, что комната куда-то пропала и на её месте оказалась большая дубовая дверь с полукруглым верхом.

– Эта дверь ведёт в кухню, – сказал Рафлз Хоу. – Кухня у меня расположена на самом верхнем этаже: терпеть не могу запахов стряпни. Мы поднялись на восемьдесят футов всего за полторы секунды. Теперь я снова нажимаю кнопку, и мы опять у меня в комнате.

Роберт, поражённый, смотрел во все глаза.

– Чудеса науки удивительнее всякого волшебства, – проговорил он наконец.

– Да, тут довольно сложный механизм. Теперь продвинемся по горизонтали. Нажимаю кнопку с надписью «столовая» – вот мы уже и прибыли. Шагните к двери, она сама распахнётся перед вами.

Роберт сделал так, как ему было сказано, и вместе с хозяином очутился в большой комнате с высоким потолком, а лифт, освободившись от тяжести их тел, в ту же минуту вернулся в прежнее положение.

Ноги Роберта утопали в роскошном мягком ковре, точно он стоял по щиколотку во мху; взгляд его привлекли большие картины, развешанные по стенам.

– Неужели?.. Да, да, несомненно, это кисть Рафаэля.

Он указал на одно из полотен, висевшее как раз перед ним.

– Да, это Рафаэль – один из его шедевров. Я выдержал за него на аукционе настоящий бой с французским правительством. Картину хотели купить для Лувра, но, как всегда на аукционах, победил более толстый кошелёк.

– А эта, «Арест Катилины», должно быть, Рубенс. Трудно не узнать его великолепных мужчин и бесстыдных женщин.

– Вы угадали, это Рубенс. А те две – Веласкес и Тенирс, отличные образцы испанской и нидерландской школы. Здесь у меня только старые мастера. Современная живопись – в бильярдной комнате. Мебель здесь необычная, я даже полагаю, уникальная. Она сделана из чёрного дерева и кости нарвала. Видите, витые ножки у столов и кресел костяные. Мебельщику стоило немалых хлопот раздобыть этот редкий материал в таком большом количестве. Любопытная подробность: китайский император сделал крупный заказ на кость нарвала для реставрации внутренней решётки какой-то древней пагоды, но я перебил его на аукционе, и «сыну неба» пришлось подождать. Вон в том углу лифт, но он нам не нужен. Пройдите, пожалуйста, в дверь. Это бильярдная комната, – продолжал он, войдя с Робертом в соседнее помещение. – Как видите, на стенах здесь картины новых больших художников: Коро, два Месонье, Бугро, Милле, Орчардсон, две работы Альма Тадема. Но даже как-то жаль завешивать картинами эти стены резного дуба, правда? Взгляните на тех птиц среди ветвей. Кажется, что они действительно порхают и щебечут, словно живые.

– Они восхитительны! Никогда мне не доводилось видеть такой тончайшей резьбы по дереву. Но почему вы называете эту комнату бильярдной, мистер Хоу? Я не вижу бильярдного стола.

– Это такой громоздкий и неудобный предмет – всегда мешает, когда вы в нём не нуждаетесь. Вот поэтому стол у меня скрыт под площадкой полированного клёна, она перед вами на полу. Смотрите, я ставлю ногу на этот моторчик…

Не успел он закончить фразу, как центральная часть пола поднялась кверху, и великолепный, инкрустированный черепахой стол поднялся на высоту в четыре фута. Рафлз Хоу нажал вторую пружину, и в то же мгновение и таким же образом появился второй, на этот раз карточный стол.

– Но это всё пустяки, – заметил хозяин. – Вот в моём музее может сыскаться для вас что-нибудь поинтереснее.

Он провёл гостя в следующую комнату, обставленную в античном стиле и всю увешанную редчайшими и богатейшими драпировками и коврами. На мраморном мозаичном полу были раскиданы ценные меховые шкуры. Мебели в комнате было немного, лишь вдоль стен стояли шкафчики в стиле Людовика XIV; они были из чёрного дерева и отделаны серебром и изящными, тонко расписанными фарфоровыми медальонами.

– Возможно, комната эта и не заслуживает названия музея, – снова заговорил Рафлз Хоу. – Это всего-навсего собрание кое-каких изящных безделушек, я добывал их в самых разнообразных местах. Наиболее интересное здесь – драгоценные камни. Думаю, тут я мог бы соперничать с любой частной коллекцией. Я держу их на запоре, чтобы не вводить в искушение слуг.

Он снял с часовой цепочки серебряный ключ и стал отпирать и выдвигать ящики в шкафчиках. У Роберта вырвался невольный крик изумления и восторга; он переводил глаза от одного ящика к другому: в них лежали великолепнейшие драгоценные камни. Глубокое, ровное красное пламя рубинов, зелёные вспышки прозрачных изумрудов, ослепительное сверкание бриллиантов, тончайшие переливы бериллов, аметистов, ониксов, кошачьего глаза, опалов, агатов, сердоликов, казалось, наполнили всю комнату лёгкими многоцветными, мерцающими огнями. Длинные пластинки прекрасной голубой ляпис-лазури, превосходные гелиотропы, розовые, красные и белые кораллы, длинные нити светлого жемчуга – всё это владелец их небрежно высыпал из ящиков, словно мальчуган свои мраморные шарики.

– Вот этот неплох, – заметил он, поднимая в руке золотистый кусок янтаря размером с человеческую голову. – Мне прислал его мой агент из Прибалтики. Чрезвычайно редкий экземпляр. Весит двадцать восемь фунтов. Мне не приходилось слышать о более крупном. Бриллианты у меня не особенно велики – их не было на рынке, – но, в общем, довольно хороши. Красивые игрушки. Вам нравятся?

Он взял в обе горсти изумруды, затем медленно высыпал их обратно в ящик.

– Боже ты мой! – вырвалось у Роберта. Он переводил взгляд с одного ящика на другой. – Ведь уж одно это – огромное состояние! Такая великолепная коллекция, должно быть, стоит не меньше ста тысяч фунтов!

– Вы, как я вижу, не большой знаток камней, – засмеялся Рафлз Хоу. – Всего один ящичек с бриллиантами и тот нельзя приобрести за названную вами сумму. У меня в памятной книжке записано всё, что я истратил на приобретение ценностей для коллекции, – впрочем, специальные мои агенты по закупке драгоценных камней в ближайшие же недели значительно увеличат эту сумму. Сейчас посмотрим. Так… На жемчуга истрачено сто сорок тысяч, на изумруды семьсот пятьдесят, на рубины – восемьсот сорок… Бриллианты девятьсот двадцать. Ониксы… У меня есть неплохие ониксы… двести тридцать. Карбункулы, агаты… Гм… Да, всего ровно четыре миллиона семьсот сорок тысяч. Для ровного счёта, если учесть накладные расходы, скажем, пять миллионов.

– Господи! – воскликнул молодой художник, широко раскрыв глаза от удивления.

– Поймите, я почитаю это своим долгом. Отделка, шлифовка, продажа драгоценных камней – профессии эти целиком зависят от богатства. Если их не поддержать, они заглохнут, а это многим людям грозит нищетой. То же самое относится и к ювелирным работам по золоту – помните экраны во дворе? Богатство обязывает; поощрить подобные искусства и ремёсла – долг богатого человека. Посмотрите, вот славный рубин. Он из Бирмы. Это пятый по величине из всех существующих в мире. Я склонен думать, что без шлифовки он был бы вторым по величине, но, конечно, шлифовка сильно уменьшает размер камня.

Он подержал двумя пальцами сверкающий красным пламенем рубин величиной с каштан, затем небрежно бросил его обратно в ящик.

– Пройдём в курительную, – предложил он. – Вам следует немного подкрепиться. Осмотр достопримечательностей, говорят, самое утомительное занятие на свете.