Метель утихла, но целую неделю крепкий мороз держал в своих железных объятиях всю округу. По промёрзшим дорогам звонко цокали лошадиные подковы; ручейки и придорожные канавы превратились в полосы льда. На уходящих вдаль холмистых равнинах, покрытых безупречно белой пеленой, тёплыми пятнами рассыпались красные кирпичные домики; в безветренном воздухе струи серого дыма из труб тянулись прямо вверх. Небо было нежнейшего голубого оттенка, и утреннее солнце, светившее сквозь далёкие туманы Бирмингема, заливало мягким блеском широко раскинувшиеся поля. Вся эта картина не могла не радовать глаз художника.

Она и в самом деле доставляла радость молодому художнику, который наблюдал её с вершины пологого Тэмфилдского холма, опершись на изгородь, надвинув на лоб берет и покуривая короткую терновую трубку. Роберт Макинтайр медленно оглядывал всё вокруг, как человек, наслаждающийся созерцанием природы.

Внизу, к северу от подножия холма, перед ним лежала деревня Тэмфилд – красные стены домов, серые крыши, там и сям тёмные силуэты деревьев и неподалёку от них, в стороне от широкой, извилистой, покрытой снегом дороги на Бирмингем, Зелёные Вязы, где жил он с отцом и сестрой. Медленно переведя глаза в другую сторону, Роберт увидел только что достроенное огромное белокаменное здание строгих пропорций. На одном его углу возвышалась башня; в стёклах доброй сотни окон мерцали красноватые отблески утреннего солнца. Поблизости стояло второе, небольшого размера, низкое квадратное строение с высокой трубой, из которой поднимался в морозный воздух длинный столб дыма. Оба здания окружала массивная ограда, внутри её высились частые ряды молодых елей – со временем они обещали превратиться в настоящий лес. Большая груда строительного мусора у ворот, навесы для рабочих, длинные штабеля досок от разобранных лесов – всё говорило, что работы только что закончены.

Роберт Макинтайр с любопытством разглядывал массивную громаду Нового Дома. Он уже давно был загадкой и темой для пересудов по всей округе. Не более года назад прошёл слух, что какой-то миллионер купил участок и собирается устроить тут поместье. С тех пор день и ночь здесь кипела работа, и всё до последних мелочей было завершено в наикратчайший срок, в какой можно выстроить разве что несколько шестикомнатных коттеджей. Каждое утро два длинных специальных железнодорожных состава привозили из Бирмингема целую армию рабочих, а вечером их сменяла новая партия, продолжавшая работу при свете двенадцати мощных электрических прожекторов. Число рабочих ограничивалось, как видно, лишь пространством, на котором велись работы. Со станции тянулись вереницы подвод с белым камнем из Портленда. Сотни рабочих тут же выгружали камень, уже отшлифованный в форме квадратных плит, каменщики подавали его с помощью паровых кранов на всё растущие стены, где он тут же поступал к другим каменщикам, производившим укладку. День ото дня дом становился выше, колонны, пилястры, карнизы вырастали как по волшебству. Строилось не только главное здание. Одновременно росло и второе сооружение, и вскоре из Лондона стали приезжать какие-то бледнолицые люди, и с ними прибыло множество странного вида машин, огромные цилиндры, колёса, мотки проводов – всё это шло на внутреннее устройство второго здания. Большая труба, поднимавшаяся из самого его центра, и сложное машинное оборудование ясно показывали, что здесь будет фабрика или лаборатория; ходили слухи, что владельцу, этому богачу, служит забавой то, что для бедняков является необходимостью: он любит поработать у горна, повозиться с колбами и ретортами.

Едва начали возводить второй этаж главного здания, а внизу уже суетились слесари, водопроводчики, столяры, обойщики, выполняя тысячи непонятных, дорогостоящих работ – всё ради наибольшего комфорта и прихоти владельца. По всей округе и даже в Бирмингеме рассказывали фантастические истории о неслыханной роскоши внутреннего убранства дома. Здесь явно не жалели никаких денег, лишь бы всё до последней мелочи было удобно. Через деревню проезжали фургон за фургоном, нагруженные великолепной мебелью, а деревенские жители стояли по обочинам дороги и глазели на все эти чудеса. Затем стали прибывать ценные звериные шкуры, пушистые ковры, старинные гобелены, изделия из слоновой кости и драгоценных металлов; и всякий раз, когда кому-нибудь удавалось мельком увидеть все эти склады сокровищ, находился повод для новой легенды. Наконец, когда всё было готово, прибыл штат прислуги в сорок человек, что предвещало скорое появление самого владельца, мистера Рафлза Хоу.

Неудивительно поэтому то живейшее любопытство, с каким Роберт Макинтайр рассматривал великолепный дом и мысленно отмечал, что из труб идёт дым, а на окнах спущены занавеси – признаки того, что хозяин уже прибыл. Огромная территория позади дома была отведена под оранжереи, стёкла их сверкали, как поверхность озера, а ещё дальше тянулись конюшни и различные хозяйственные постройки. За неделю перед тем через Тэмфилд провели полсотни коней. Как ни грандиозны были приготовления, они всё же не были чрезмерны и вызывались лишь необходимостью.

Кто же этот человек, который так щедро сыпал деньги направо и налево? Ни в Бирмингеме, ни в Тэмфилде никто о нём ничего не слыхал, никто не знал источника его несметных богатств. Об этом и размышлял лениво Роберт Макинтайр, стоя у изгороди и пуская голубые клубы табачного дыма в морозный, неподвижный воздух.

Взгляд его вдруг упал на тёмную фигуру среди поля: кто-то вышел из-за поворота и зашагал по широкой, извилистой дороге, ведущей к Тэмфилдскому холму. Через несколько минут человек подошёл настолько близко, что Роберт различил знакомое лицо, стоячий крахмальный воротничок и мягкую чёрную шляпу викария.

– Доброе утро, мистер Сперлинг.

– А, доброе утро, Роберт! Как поживаешь? Нам не по пути? До чего скользко на дороге!

Его круглое приветливое лицо сияло добродушием, он шёл, слегка подпрыгивая, как человек, с трудом сдерживающий радость.

– Есть ли письма от Гектора?

– Ну как же! В прошлую среду он благополучно отплыл из Спитхеда, теперь будем ждать от него вестей с Мадейры. Но вы в Зелёных Вязах, наверное, получаете вести от Гектора прежде моего.

– Не знаю, получала ли сестра письма за последние дни. А вы ещё не были у своего нового прихожанина?

– Я как раз от него.

– Он женат, этот мистер Рафлз Хоу?

– Нет, холост. И кажется, у него вообще нет родных. Живёт один, окружённый огромным штатом прислуги. Дом поистине изумителен. Невольно вспоминаешь «Тысячу и одну ночь».

– А сам владелец? Что он собой представляет?

– Ангел, сущий ангел! Кажется, не встречал ещё подобной доброты. Он меня совершенно осчастливил. – Глаза старика сияли от радостного волнения, он громко высморкался в большой красный носовой платок.

Роберт Макинтайр посмотрел на него удивлённо.

– Рад это слышать, – проговорил он. – А нельзя ли узнать, в чём, собственно, выразилась его ангельская доброта?

– Сегодня я явился к нему в назначенный час – накануне я писал ему, просил меня принять. Я рассказал ему о нашем приходе, о всех его нуждах, о своей давнишней борьбе за ремонт южного придела церкви, о наших усилиях поддержать беднейших прихожан в эту суровую зиму. Пока я рассказывал ему про все эти беды, он не проронил ни слова, и на лице у него было такое отсутствующее выражение, будто он и не слышит, о чём я говорю. Когда я окончил свой рассказ, он взялся за перо. «Сколько нужно для ремонта церкви?» – спросил он. «Тысяча фунтов, – ответил я, – но триста фунтов мы уже собрали. Сквайр внёс щедрую лепту – пятьдесят фунтов». – «Ну а сколько у вас нуждающихся семейств?» – «Около трёхсот», – ответил я. «Если не ошибаюсь, тонна угля стоит фунт стерлингов. Трёх тонн должно хватить на всю зиму. И можно купить пару отличных одеял за два фунта. Ну что ж, по пяти фунтов на каждую семью и семьсот фунтов на церковь». Он окунул перо в чернильницу и, честное слово, Роберт, тут же выписал мне чек на две тысячи двести фунтов. Не помню уж, что я ему сказал. Я просто поглупел от радости, двух слов не мог выговорить, чтоб поблагодарить его. В один миг он снял с моих плеч все заботы. Право, Роберт, я до сих пор не могу прийти в себя.

– Очевидно, очень отзывчивый человек.

– Необычайно! И так скромен! Со стороны можно было подумать, что это я делаю ему одолжение, а он мой проситель. Мне вспомнилось, как сказано в Писании о вдовице, у которой сердце запело от радости. У меня у самого сердце поёт от радости, уверяю тебя, Роберт. Ты не зайдёшь к нам?

– Нет, благодарю вас, мистер Сперлинг. Мне пора домой: хочу поработать над своей новой картиной. Это большое полотно, в пять футов: «Высадка римских легионов в Кенте». Попытаюсь ещё раз послать на выставку в академию. До свидания, мистер Сперлинг.

Роберт приподнял берет и продолжал путь, а викарий свернул к своему дому.

Роберт Макинтайр превратил просторную, пустую комнату на втором этаже в студию; туда-то он и направился после завтрака. Хорошо хоть, что у него есть собственный угол, где можно побыть одному! Отец, кроме как о гроссбухах и финансовых отчётах, больше ни о чём не может говорить, а Лаура стала как-то раздражительна и сварлива, с тех пор как оборвалась последняя связь, удерживавшая её в Тэмфилде.

Обстановка в студии была скудная, и в ней было довольно неуютно: ни обоев, ни ковров, – но в камине трещал весёлый огонь и два широких окна давали необходимый для работы свет. Посреди комнаты помещался мольберт с огромным, натянутым на подрамник холстом, у стены стояли две последние, уже законченные работы художника: «Убийство Фомы Кентерберийского» и «Подписание Великой хартии вольностей». У Роберта была слабость к грандиозным темам и эффектным сценам. Пусть даже честолюбие у него превышало талант, всё же в нём сохранилась искренняя преданность искусству и способность не падать духом при неудачах – качества, обычно присущие художникам, которые добиваются успеха. Дважды несколько его картин путешествовали в город, и дважды все они возвращались обратно, и под конец на золочёных рамах, расходы на которые порядком истощили кошелёк Роберта, начали обнаруживаться следы этих путешествий. Но несмотря на неприятное соседство отвергнутых произведений, Роберт принялся писать новое полотно с жаром, какой может быть только у человека, уверенного в конечном успехе.

Но в этот день художнику не работалось. Тщетно клал он мазок за мазком, делая тон, тщетно выписывал длинные, плавные формы римских галер. Несмотря на все усилия, ему не удавалось сосредоточить мысли на работе; они всё время возвращались к утреннему разговору с викарием. Воображение Роберта взволновал странный человек, живущий одиноко среди чужих людей и в то же время обладающий таким могуществом, что одним росчерком пера он может обратить горе в радость и преобразить весь приход. Роберту вдруг вспомнился случай, о котором рассказывал Гектор. По всей вероятности, он повстречался именно с этим самым Рафлзом Хоу. Трудно предположить, чтоб в приходе оказалось двое таких богачей, для которых ничего не стоит дать пятьдесят фунтов случайному прохожему за пустяковую услугу. Ну конечно, это был Рафлз Хоу! А у Лауры лежит ассигнация Гектора с поручением вернуть её владельцу, если таковой обнаружится!

Роберт отложил палитру и, спустившись в гостиную, передал отцу и сестре свою утреннюю беседу с мистером Сперлингом и выразил уверенность, что незнакомец, наградивший Гектора пятьюдесятью фунтами, был не кто иной, как новый сосед, Рафлз Хоу.

– Ну-ну, – оживился старик Макинтайр. – Как это так, Лаура? Почему же ты мне ничего не рассказала? Что вы, женщины, смыслите в делах и деньгах? Дай-ка мне ассигнацию, я освобожу тебя от всякой ответственности за неё. Я всё беру на себя.

– Нет, папа, – решительно заявила Лаура. – Я ни за что не выпущу из рук эти деньги.

– Что только делается на белом свете! – воскликнул старик, воздев к небесам тощие руки. – С каждым днём ты становишься всё непочтительнее, Лаура. Я могу извлечь пользу из этих денег, понимаешь? Пользу! Они могут стать краеугольным камнем, на котором я снова воздвигну… ну, словом, поправлю свои дела. Я пущу эти деньги в оборот. Я возьму их у тебя под четыре или даже четыре с половиной процента и верну по первому требованию. Ручаюсь тебе, ручаюсь! Ну хотя бы моим честным словом.

– Папа, это совершенно невозможно, – холодно повторила Лаура. – Это не мои деньги, они принадлежат Гектору. Гектор пожелал, чтобы я стала его банкиром, – это его собственное выражение. Я не вольна распоряжаться ими. А твоё предположение, Роберт… не знаю, может, ты и прав, а может быть, и нет, но, во всяком случае, я не отдам эти деньги ни мистеру Рафлзу Хоу, ни кому другому без разрешения Гектора.

– Тут ты вполне права: уж конечно, незачем отдавать деньги этому Рафлзу Хоу, – сказал старик, одобрительно кивая. – По-моему, нам незачем выпускать их из рук.

– Поступайте как хотите, я только счёл долгом высказать вам своё мнение.

Роберт взял берет и вышел из дому, не желая быть свидетелем спора, который, как он видел, готов был снова разгореться. Душе художника претили эти мелкие перебранки, и он, чтобы немного успокоиться, решил снова обратиться к созерцанию мирного зимнего ландшафта. Роберту была чужда корысть, постоянные разговоры отца о деньгах вызывали в нём подлинное отвращение и ненависть к этой теме.

Он не спеша зашагал по своей излюбленной тропинке, которая вилась вокруг холма. Мысли, занимавшие художника, были далеко от вторжения римлян на территорию Англии – он думал о таинственном миллионере, – как вдруг взгляд его упал на высокого, худощавого мужчину, неожиданно оказавшегося прямо перед ним: держа трубку во рту, незнакомец пытался зажечь спичку, загораживая её от ветра шапкой. На нём была куртка грубого, толстого сукна, на лице и на руках виднелись следы дыма и копоти. Но ведь известно, что все курильщики на свете как бы принадлежат к одному братству, подобно масонам, и тут уж рушатся всякие социальные перегородки. Вот почему Роберт остановился и предложил свой коробок:

– Не хотите ли огня?

– Благодарю. – Незнакомец взял спичку, чиркнул ею и пригнулся. У него было бледное, худощавое лицо, короткая негустая бородка и острый, с горбинкой нос; прямые густые брови, почти сросшиеся на переносице, придавали взгляду решительное и энергичное выражение. Очевидно, какой-нибудь квалифицированный рабочий или механик из тех, кто занимался внутренним оборудованием Нового Дома. Вот случай получить из первых рук ответы на вопросы, мучившие Роберта. Он подождал, пока незнакомец раскурит трубку, затем пошёл с ним рядом.

– Вы идёте к новому дому? – спросил Роберт.

– Да.

Голос прозвучал холодно и отчуждённо.

– Вы, случайно, не принимали участия в его строительстве?

– Да, я в некотором роде к нему причастен.

– Я слыхал, внутри там просто какие-то чудеса. Все только об этом и говорят. Дом действительно так роскошен?

– Право, не могу сказать. Я не слышал того, что о нём рассказывают.

Судя по тону, незнакомец не хотел вступать в разговор, и Роберту даже показалось, что проницательные серые глаза спутника глянули на него насторожённо. Но если этот рабочий так сдержан и скрытен, тем больше оснований предполагать, что он кое-что знает, – надо только суметь вытянуть из него сведения.

– А вот и пресловутый дворец! – заметил Роберт, когда они очутились на самой вершине холма и он ещё раз посмотрел на громадное здание. – Что ж, он и в самом деле грандиозен и великолепен, но я лично предпочитаю свою каморку там, в деревне.

Рабочий молча пускал дым из трубки.

– Так вы не охотник до роскоши? – спросил он наконец.

– Нет. Я не хотел бы стать ни на йоту богаче, чем я есть. Конечно, мне бы хотелось продать свои картины. Надо же на что-то существовать! Но, кроме этого, мне ничего не нужно. Я даже берусь утверждать, что я, бедный художник, или вы, человек, зарабатывающий себе на хлеб, мы больше получаем радостей от жизни, чем владелец этого пышного дворца.

– Да, пожалуй, вы правы, – ответил рабочий уже более миролюбиво.

– Искусство само по себе награда, – продолжал Роберт, воодушевляясь всё больше, коль скоро разговор коснулся близкой его сердцу темы. – Разве купишь за деньги то чувство глубочайшего удовлетворения, какое испытывает художник, творящий нечто новое, прекрасное? Разве купишь тот восторг, какой охватывает его, когда день за днём он видит, как оно растёт у него под рукой, – и вот оно завершено! Живя искусством и не будучи богат, я всё же счастлив. Отнимите у меня искусство, и в жизни моей образуется пустота, которую не заполнить никаким богатством. Но право, не знаю, почему я вам всё это говорю.

Рабочий остановился, обратил к Роберту закопчённое лицо и посмотрел на него серьёзно и пытливо.

– Очень рад слышать такие речи, – сказал он. – Отрадно знать, что ещё не все на свете поклоняются золотому тельцу. Значит, есть люди, стоящие выше этого! Разрешите пожать вам руку!

Это было довольно неожиданно, но втайне Роберт немножко гордился тем, что принадлежит к богеме и обладает счастливой способностью заводить друзей в самых разнообразных слоях общества. Он с готовностью ответил на сердечное рукопожатие нового знакомого.

– Вас интересует этот дом? Я хорошо знаю его внутреннее устройство, если угодно, могу, пожалуй, вам кое-что показать, может, будет для вас занятно. Мы как раз подходим к воротам, желаете пройти со мной?

Вот действительно удобный случай! Роберт охотно согласился, и они пошли по длинной аллее, обсаженной молодыми ёлками. Увидев, однако, что его скромно одетый спутник шагает по широкой, усыпанной гравием площадке прямо к главному входу, Роберт испугался, как бы не поставить себя в неудобное положение.

– Но не через главный же вход? – шепнул он, слегка потянув своего спутника за рукав. – Мистеру Рафлзу Хоу это может не понравиться.

– Не думаю, что тут встретятся какие-либо препятствия, – ответил тот, спокойно улыбнувшись. – Я и есть Рафлз Хоу.