Искусство памяти – это игра (sport), в которую можно играть на деньги, но чаще играют на выпивку <…> Во втором случае, если кто-то запрашивает сданное, он должен выпить стакан, в первом – заплатить фартинг, полпенни и т. п. Эта игра (sport) полностью зависит от памяти, из-за нехватки которой можно потерять и деньги, и восприятие.

Первые письменные упоминания английских настольных игр восходят ко временам Крестовых походов. В Британской библиотеке сохранился указ, дозволявший играть на деньги рыцарям и священнослужителям, если общая сумма трат не превышала двадцать шиллингов в сутки[84]. Это ограничение могло быть связано с необходимостью практиковать стрельбу из лука, а не тратить время на азартные игры[85]. Однако речь шла не о карточных, а о таких играх, как шахматы, кости, теннис, футбол и пр. Джеффри Чосер в конце XIV века в «Кентерберийских рассказах» не упоминает игральные карты и говорит только о шахматах и досках (tables). Тем не менее о картах в Англии знали. В годы Столетней войны в Англию будет ввезено большое количество французских карточных колод, в результате чего в 1463 году по ходатайству английских ремесленников Эдуардом IV была предпринята первая попытка ограничения ввоза карт с континента. О родстве английской и французской колод говорит и тот факт, что в обеих странах для обозначения масти были приняты черви, бубны, крести и пики[86].

Популярность игральных карт в XV веке привела как к появлению статута 1477 года, вводящего суровые наказания за незаконную игру, так и к его последующему смягчению. В 1495 году указом Генриха VII карточные игры были запрещены для слуг и учащихся в любое время, кроме рождественских каникул. Однако до указа 1541 года «О незаконных играх» (The Unlawful Games Act) формулировки об ограничениях были достаточно обтекаемыми. Пункт одиннадцатый объявлял незаконным содержание игорных домов, а также азартные игры в садах, аллеях и любых других местах. Конкретизация игр достойна отдельного внимания – запрещались игры в «боулинг, койтинг (coyting), клойш-кейлс (cloysh-cayls), халфбоул (half bowl), теннис, игры с костями и картами и любые другие игры, запрещенные принятым ранее статутом, а также вновь изобретенные незаконные игры и те, которые будут изобретены и открыты в будущем»[87].

В шестнадцатом пункте подчеркивалось, что запрет распространяется на всех ремесленников, земледельцев, учеников, чернорабочих, подмастерьев, моряков, рыбаков, лодочников и любых слуг. Под угрозой штрафа в двадцать шиллингов запрещено было играть в любое время, кроме рождественских праздников. Но, несмотря на более глубокую детализацию, было не до конца ясно, в какой момент игра становилась незаконной, поскольку сами по себе игры запрещены не были. Не было и четко прописанных характеристик игорного дома. Хотя большая часть населения попадала под категорию тех, кому были запрещены перечисленные игры, всегда оставалась возможность изобрести новые.

В 1552 году были запрещены азартные игры в тавернах и на постоялых дворах, однако не совсем понятно, действовал ли запрет, когда игра велась «только для развлечения»[88]. В любом случае популярность азартных игр, и в том числе игральных карт, продолжала расти. В XVI веке игральные карты упоминаются в проповедях и запечатлеваются в предметах интерьера. Например, их можно встретить в оформлении дубового стола из Хардвик-холла в Дербишире (ок. 1567) или на портрете Эдварда Виндзора и его семьи (1568).

В годы правления королевы Елизаветы государство начинает постепенную монополизацию производства карточных колод. В 1571 году Ральф Боуз и Томас Беддингфилд получают патент на импорт, производство и продажу игральных карт в Англии. В патентной лицензии 1588 года прямо сказано, что никто, кроме Ральфа Боуза и его помощников, «не имеет права изготавливать игральные карты в нашем королевстве и в наших доминионах… под страхом тюремного заключения»[89]. В 1598 году патент на изготовление карт перешел к Эдварду Дарси, начавшему тщетную борьбу с их незаконным производством. В результате судебных разбирательств с Томасом Аллейном вердикт был вынесен не в пользу Дарси. Было принято решение о вреде монополий для развития ремесленного дела: «Королева не может запретить изготовление игральных карт, костей, чаш, шаров <…> и других подобных изделий, хотя и предназначенных для развлечения, отдыха и приятного времяпрепровождения, но являющихся результатом труда и мастерства, и они могут быть запрещены только парламентом…»[90]

На распространение азартных игр в Англии, помимо политико-экономических факторов, существенное влияние оказывало общественное мнение. Грань между богоугодной игрой для отдыха и развития ума и греховным занятием была едва различима. Памфлетист Филипп Стаббс в 1583 году опубликовал трактат «Анатомия злоупотреблений», где в диалоговой форме нападал на все формы досуга, отличавшиеся от тех, которые, по его мнению, были уместны для праведного времяпрепровождения. Критике Стаббса подвергались театральные постановки, современные моды, бои животных, спортивные развлечения в выходной день (день Саваофа) и среди прочего азартные игры. Карты, кости, настольные игры и пр., по мнению автора, являются инструментом разорения своих товарищей и орудием, способным довести игрока до могилы. «Но еще печальнее, – пишет Стаббс, – что эти занятия распространены повсеместно круглый год, и в Рождество люди заняты лишь картами, костями, досками (tables), пантомимами, боулингом и прочими дурачествами»[91].

Однако он признает, что игры могут служить и для более благопристойных целей: «Христианину позволительно играть в карты, кости, шары и т. п. с товарищами (хотя хороший христианин не будет намеренно и тщетно тратить свои золотые дни) в свое удовольствие или для отдыха от учебы, чтобы прогнать лишние фантазии и т. п., если они могут соблюдать умеренность, делать перерывы и помнить о страхе перед Господом, но играть только ради корысти и имущества своего брата не может быть законным и не должно дозволяться»[92].

Помимо критики неумеренности, важным выступал фактор случайности результата игры. В трактате богослова Жана Таффена «Исправление жизни», опубликованного на английском языке в 1595 году, приведен разбор опасностей, чреватых для игрока в кости и в карты. Христианину, по словам автора, следует воздержаться от игр, результат которых зависит от жребия, случая и риска. Это связано с тем, что, полагаясь на случай, игрок использует Божественное провидение всуе, нарушая тем самым третью заповедь. Божественный жребий был уместен при выборе апостола Матфея или при решении важных общественных вопросов, «но если использовать судьбу и, следовательно, провидение Божие для наших суетных и легкомысленных удовольствий, то во многих случаях, когда речь идет об оскорблении Бога, мы можем с полным основанием сказать, что этим мы злоупотребляем его волей и используем имя Божие всуе»[93]. Он признает, что есть игры, развивающие тело (стрельба из лука, фехтование, прыжки и пр.) и ум (шашки, шахматы)[94], но решительно отвергает игры, зависящие от случая и ведущие к растрате средств, – «таким образом, каждый может понять, что игры, которые не способствуют пользе тела или ума, являются как праздными, так и вредными»[95].

Священнослужитель Джеймс Балмфорд опубликовал в 1593 году «Краткий и ясный диалог о противозаконности игры в карты, настольные игры и любые игры, зависящие от случая». В нем проповедник доказывает профессору, что игры, в которых используется жребий, вне зависимости от степени случайности греховны: «Бог освятил жребий для надлежащей цели, чтобы положить конец спорам, поэтому человек не должен обращать его к худшему, а именно чтобы играть и посредством игры уводить чужие деньги»[96]. Здесь заметна некоторая неопределенность по отношению к играм, и если кости полностью зависят от случая, то карты и настольные игры только в определенной мере.

Томас Элиот в трактате «Правитель» (1543) отмечает, что нет более ясного символа праздности, чем игра в кости, придуманная дьяволом и неизвестно по какой причине называемая игрой. Карточные и настольные игры для Элиота более приемлемы, «поскольку в них активнее используется ум и меньше доверия к удаче», но все-таки «в них нет ни похвального изучения, ни упражнения ума»[97]. Лучшая игра, не связанная с физическими упражнениями, – шахматы, поскольку «это действительно хитрое изобретение, посредством которого ум заостряется и развивается память»[98]. К тому же шахматы могут иметь глубокий нравственный смысл, о котором, как сокрушается Элиот, мало кто знает, поскольку книги об этом на английском редки и «лишь немногие люди ищут в играх добродетель или мудрость»[99]. Тем не менее он не отрицает, что и в карточных, и в настольных играх можно обмениваться знаниями или получить нравственный урок: «Но все же добродетельные люди могли бы с карточными и настольными играми придумать такие игры, в которых могло бы быть больше утешения и полезного опыта, как, например, имитация некой битвы или спора между добродетелью и пороком или чего-либо в том же духе»[100].

Ил. 2. Портрет Эдварда Виндзора и его семьи (старшие дети играют в шахматы, младшие в карты) (1568)

Одобрение проповедниками и, соответственно, уместность игры напрямую зависели от ее дидактического потенциала. Уже в «Утопии» Томаса Мора (1516) отмечено, что кости и другие пагубные игры утопийцам неизвестны, зато у них есть две образовательные игры, неизвестные англичанам и чем-то напоминающие шахматы (not unlike our chess)[101]. Одна – числовая игра, в которой числа «как бы поглощают друг друга» (one number, as it were, consumes another), другая – напоминает битву добродетелей и пороков: «В этой игре в высшей степени умело указуется и раздор пороков между собою, и согласие их в борьбе с добродетелями, а также то, какие пороки противополагаются добродетелям, с какими силами они оказывают открытое сопротивление, с какими ухищрениями нападают искоса, с помощью чего добродетели ослабляют силы пороков, какими искусствами уклоняются они от их нападений и, наконец, каким способом та или другая сторона одерживает победу»[102].

В XVI веке появляются пособия на английском языке, предлагающие различные способы превращения образовательного процесса в игру. Автор «Книги новых карт» (1530) предлагает использовать карты для изучения грамматики[103], а в книге о шахматах, опубликованной в Англии 1562 года, автор перечисляет следующие добродетели: развитие у игроков определенных знаний, политического чутья, остроумия, прогнозирования, памяти и пр.[104]

Использование игр в качестве дидактического инструмента не было исключительно английским изобретением. В 1507 году францисканский монах Томас Мурнер опубликовал в Страсбурге трактат Logica Memorativa: Chartiludium logicae. Он предлагал использовать символические изображения для запоминания учениками аспектов курса формальной логики. Карточки для запоминания предлагает использовать и его ученик Матиас Рингманн в труде «Grammatica figurata, или Грамматика как карточная игра». Он предвидит, что в его игру будут играть на деньги, и предупреждает читателя: «Может статься, что с помощью этой игры некоторые люди, привыкшие сеять сорняки среди здоровых посевов, пожелают выиграть деньги, однако наше намерение и цель исполнены долга, и не дай бог, чтобы карточная игра такого рода была обращена иной цели, нежели тому, чтобы умы мальчиков, утомленные учебой, могли развлечься этой забавой»[105].

Символические изображения сопряжены с элементами латинской грамматики. Комментарии Рингманна поясняют их значение: «Король, „глава цитадели“, восседает на троне, держа в левой руке скипетр, а в правой – земной шар с крестом наверху. Он является символом власти, и король командует своим народом так же, как глагол командует другими частями предложения»[106]. Изображение виночерпия символизировало союз: «Ибо так же, как он предписывает гостям участвовать в попойках, и так же, как вина атакуют ноги и позже покоряют язык, так и эта часть речи связывает воедино и организует другие части и само предложение»[107]. Оба набора карт отличались по игровой механике от традиционной карточной игры. В инструкции, приведенной в первой главе, Рингманн пишет о необходимости взаимодействия учителя и учеников, которые должны сбрасывать названную часть речи из розданных им карт. От ученика требовались наличие карт, знание их значений и продумывание стратегии игры: «Таким образом, в этой игре мы неразрывно соединяем две вещи – обладание и знание, так что одно не может быть эффективным без другого, ибо недостаточно иметь карту, если вы не знаете, как ответить, и недостаточно знать, как ответить, если у вас нет карты»[108].

В начале XVI века выходят англоязычные работы, касающиеся проблематики памяти, – «Занимательный досуг» Стивена Хоуза (1509), «Зеркало мира» Лоренса Эндрю (1527), «Феникс» Петра Равенского (1548) и пр., однако в протестантской среде искусство памяти, основанное на запоминании образов, не жаловали[109]. Большой резонанс вызвала публикация в Англии работы Джордано Бруно об искусстве памяти Ars reminiscendi (1583), а также лекции, читаемые им в Оксфорде. К тому же сторонник Дж. Бруно Александр Диксон опубликовал в 1583 году работу «Тени разума и суждения», подражающую бруновским «Теням идей», чем вызвал нападки со стороны кембриджских профессоров, критически относившихся к использованию визуальной символики для запоминания. Не будем вдаваться в детали возникшей полемики и разбираться в специфике «бруновского гермитизма», заметим только, что концепции Бруно были не безызвестны в Англии конца XVI века. Новизну бруновского взгляда на искусство памяти, отличающую его подход от взглядов средневековых мыслителей, Ф. Йейтс формулирует так: «Из низшей способности, которая задействуется памятью, чтобы поддержать по определению слабого и ограниченного человека, вынужденного использовать телесные подобия, поскольку только так он способен сохранить духовную направленность на умопостигаемый мир, оно превращается в высшую его способность, которая, расставляя значимые образы, позволяет человеку овладевать умопостигаемым миром»[110].

Ил. 3. Игральные карты Райтера-Боуза (1590)

Мы неспроста вспоминаем об искусстве памяти в контексте визуализации образовательных сведений в карточных играх. Чтобы пояснить это, необходимо обратиться к ранним сохранившимся примерам.

Общепринятым инструментом визуальной фиксации сведений о пространстве были географические карты. Первый атлас регионов одной страны был опубликован в Англии Кристофером Сакстоном в 1679 году. Одним из граверов карт К. Сакстона и единственным англичанином из их числа[111] был Августин Райтер, который в 1590 году примет участие в проекте по изданию географических игральных карт совместно с автором идеи – Уильямом Боузом, братом владельца патента на производство игральных карт Ральфа Боуза.

Пятьдесят два английских графства могли быть представлены в виде традиционной колоды карт, в чем заключалась особая символичность, позволяющая представить территориальное устройство Англии в виде игры. Каждая карта колоды У. Боуза и А. Райтера включала в себя картографическое изображение графства с буквенным обозначением городов, епископств, замков или дворцов и краткие сведения о графстве. Колода была разделена на четыре масти по региональному принципу. Масти не обозначались, но различались узором, который, возможно, отсылал к четырем первоэлементам – воде, огню, воздуху и земле. Информация о графствах ограничивалась сведениями об их расположении, размерах и краткими хорографическими характеристиками.

Об Оксфордшире игрок узнавал, что там плодородная почва, много фруктовых деревьев, он благоприятен для торговли, имеет много птицы и рыбы; про Суррей, что это «небольшое, но богатое графство, в низинной части которого много фруктовых деревьев и пастбищ»[112] и т. д. Хорографические описания графств отсылали к изданной четырьмя годами ранее «Британии» Уильяма Кэмдена, книге, пусть и не являющейся первой в антикварной традиции, но послужившей образцом для последующих работ[113].

Помимо пятидесяти двух карт с графствами, колода включала восемь карт с дополнительной информацией. Четыре из них содержали рифмованный текст, повествующий об английской истории. Первая – краткую информацию об английском законодательстве и судебном деле, начиная с Эдуарда Благочестивого и заканчивая королевой Елизаветой: «Эти справедливые законы, соблюдаемые из века в век благоразумными государями, оказались успешными, и да пусть долго правит та, которая убережет их и оставит после себя процветающее королевство»[114]. Вторая карта в стихах воспевает Англию и ее природу, сообщая, что Англия с трех сторон отделена от ирландцев, немцев и французов морями, а от Шотландии с севера – рекой Твид. Третья карта упоминает захватчиков, в разное время высаживавшихся на английских берегах. Автор сообщает, что «Англия первой из всех наций стала исповедовать христианство» и сохранила веру в Господа, несмотря на все неурядицы: «Пусть же все помолятся и возблагодарят Господа за это и за Ее королевское величество»[115]. Четвертая карта рассказывает о главных достопримечательностях Лондона. Текст завершается так: «По количеству образованных людей (learned men) Лондон может сравниться с Парижем, по количеству доблестных – с Римом, по разнообразию товаров – с Ормузом. Господи, даруй Лондону долгих лет процветания»[116].

Четыре иллюстрированные карты можно соотнести со стихотворными. На них изображены королева Елизавета, чье изображение заимствовано с портрета королевы на фронтисписе атласа Кристофера Сакстона; карта Англии с обозначением первых букв названий всех графств; герб времен королевы Елизаветы с единорогом и драконом и вид Лондона с высоты птичьего полета. Как отмечает Серина Паттерсон: «Карты Боуза являются как отражением реальных физических границ Англии, так и вымыслом, создающим идеализированный образ елизаветинской Англии, характеризуемый не только идиллическими пейзажами и изобилием ресурсов, но и наличием средств для торговли, победы над врагами и исследования новых рубежей»[117].

Использование первых букв названий графств и городов для запоминания – распространенный мнемонический прием, но в колоде 1590 года мы не найдем прямых отсылок к сюжетам искусства памяти. Примерно через пятнадцать лет появится еще одна колода, автором которой указан тот же Уильям Боуз. Колода, хранящаяся в Британском музее, является пробным оттиском, напечатанным на стандартной колоде карт, что видно по проступающим знакам масти[118].

Ил. 4. Карты из мнемонической колоды Уильяма Боуза (1605)

Мнемоническая функция этих карт отмечается самим автором. Поле каждой из пятидесяти двух основных карт поделено на восемь тематических блоков, о содержании которых мы узнаем из семи дополнительных карт, три из которых содержат стихотворные пояснения. Автор пишет: «Эти карты не содержат ни буквы, ни слова, ни линии, ни персонажа, ни фигуры, но имеют в каждом квадрате количество, качество, средство, место и время, степень материи и инструмент, являющиеся краткими инструкциями, направляющими к тем ярким лучам, чьи духовные добродетели – знание, божественная вера, надежда и милосердие»[119]. Боуз предлагает с помощью «наглядных теней» (demonstrarye shades) постичь тайны природы, искусства и морали: «Таким образом, глаз различает формы разнообразных объектов и эти приятные тени информируют ум, как бы отделенный от них перегородкой»[120]. Совмещение развлекательной и образовательной функций – одна из главных задач колоды: «Эти карты были предназначены для игры (sport) и удовольствия (pleasure). Однако, если в игре память и ум человека сильно истощаются, в удовольствии время тратится без злоупотреблений»[121]. Таким образом, отмечает автор, данная игра служит одновременно – и чувству (sense) и духу (spright).

У. Боуз сообщает о том, какие сведения содержатся в четырех центральных квадратах. В первом приведены шесть триумфов[122], число и слова превосходства (six triumphes with the name, Number and proper words of excellence). Второй, в зависимости от масти колоды, – естественные, сверхъестественные, моральные и искусственные качества и принципы. В третьем квадрате представлены дни недели с указанием даты воскресений и временем восхода и захода Солнца. Четвертый квадрат содержит карту графства, его координаты с обозначением четырех ветров, «чтобы продемонстрировать и научить». Уильям Боуз предлагает играть этой колодой в любую из карточных игр, поскольку, в отличие от обычных карт, с этой колодой время не будет потраченным впустую, но будет наполнено образовательным и духовным смыслом.

Так как стандартная колода состояла из пятидесяти двух карт, каждая масть включала тринадцать карт, изображающих тринадцать возрастов человека, тринадцать христианских праздников в календарной последовательности, тринадцать качеств и тринадцать графств. При этом краткие описания графств в точности повторяют описания из колоды 1605 года.

В этой колоде сошлись воедино представление об образе как инструменте искусства памяти и идея богоугодности образовательной игры, а геометрические формы, используемые У. Боузом, повторяют те, что рекомендовал использовать для печатей Д. Бруно, и отсылают к традиции составления графиков двенадцати астрологических домов.

У. Боуз был не единственным автором образовательных карточных игр своего времени. Есть сведения о том, что около 1612 года шотландский интеллектуал Джеймс Максвелл опубликовал колоду «Джеймсиана, или Пифагорейская игра в карты, демонстрирующая преимущества союза и согласия и недостатки раздора и вражды»[123]. К сожалению, нет никаких сведений о том, как выглядела колода, тем не менее ее наличие свидетельствует о том, что образовательные и азартные практики начинали сочетаться все чаще.

Литератор Генри Пичем в наставлении для благородного юношества «Идеальный джентльмен» (1622) призывает не гнушаться ручным трудом и самостоятельно воспроизводить игральные карты: «Я бы пожелал вам время от времени упражнять перо в рисовании и подражании игральным и географическим картам, а также использовать кисть для раскрашивания небольших досок (Tables) с изображениями стран и разных мест, которые вы сможете легко выучить за две недели. Работа руками быстро развивает ум и прекрасно укрепляет память. Не сочтите это позором, поскольку в других странах это обычай князей, как я уже показал раньше, к тому же многие из нашей знатной молодежи с большим успехом делают то же самое»[124]. Юношеству предлагалось не только играть в карты, но и рисовать их самостоятельно, а раскрашивание черно-белых гравюр характеризовалось как образовательная практика.

Г. Пичем сообщает о французских картах, предназначенных для знакомства с географией: «Я видел французские игральные карты, четыре масти которых были переделаны в карты стран четырех частей света с номерами – 1, 2, 3, 9, 10 и т. д. На картах королей и королев размещались их портреты в соответствии с традицией соответствующих стран, а на валетах изображались крестьяне или рабы»[125]. Внедрение образовательного аспекта позволяло, насколько это возможно, облагородить идею азартной игры и защитить ее от возможных нападок церкви: «Это гениальное изобретение служит подспорьем для развития юных способностей и может стать некоторым утешением для несчастного игрока, когда то, что он потерял в деньгах, возмещается ему в виде знаний»[126].

Несмотря на протекционистскую политику, французские колоды продолжали ввозиться в Англию, что требовало более жестких мер контроля. В 1625 году группа из двадцати семи производителей карт подала заявление о создании корпорации, и спустя три года, в октябре 1628-го, хартией Карла I была основана «Почтенная компания производителей игральных карт» – ливрейная компания лондонского Сити, функционирующая и в наши дни, хотя скорее в качестве благотворительной организации[127].

В задачи «Почтенной компании» входил сбор пошлин с производителей карт в пользу казны и контроль за их качеством. Каждый производитель при регистрации колоды должен был маркировать ее собственным штампом. Компания также согласовывала с короной квоты на производство карт. Однако незаконный ввоз карт продолжался. Как отмечает Николас Тосни, в 1636 году импорт карт достиг своего пика в 498 600 колод, при этом население Лондона в 1650 году составляло около 400 000 человек. Но уже спустя два года принят указ, резко ограничивший ввоз карт и вводивший квоту на внутреннее производство 336 960 колод ежегодно[128]. Для дальнейшей защиты внутреннего производства в 1643 году был издан указ о том, что офицеры таможни должны конфисковывать все незаконно ввозимые колоды.

Импорт карточных колод возрастал перед рождественскими праздниками, так как праздничные развлечения обязательно включали в себя и настольные игры. Священнослужитель Николас Боунд в конце XVI века выступал с защитой праздности и развлечений в выходной день, утверждая, что отдых необходим и людям лучше играть в отведенное для этого время, а не вместо церковных служб[129]. С этой же позицией выступал и Яков I в знаменитой «Декларации о спорте»[130], изданной на национальном уровне в 1618 году и переизданной при Карле I в 1633 году. В ней перечислялись игры, дозволенные по святым и воскресным дням. В издании Карла отмечалось, что любой пастор, незнакомый с книгой, будет лишен должности[131]. Однако по мере того, как пуритане получали все больше власти в парламенте, «Декларация о спорте» подвергалась все большему осуждению. В 1643 году парламент запретил декларацию и объявил о ее публичном сожжении.

Помимо дискуссий об уместности игр в святые дни, не смолкала полемика об общей дозволенности азартных игр. В 1619 году Томас Гатейкер в трактате «О природе и роли жребия…» заявил, что, помимо случая, большую роль играет и человеческий фактор. Случай распоряжается тем, какие карты окажутся в руках игрока, но от личного умения зависит то, как игрок распорядится этим случаем. На замечание о том, что карты и кости греховны и человечеству следует избавиться от них, он отвечает, что все дело в мере и во всем должна соблюдаться умеренность: «Торговцы табака или его покупатели не заслуживают особой похвалы, однако из-за этого не следует полностью упразднять его и отказываться от его уместного использования, как и не следует ограничивать в христианской свободе тех почтенных богословов, которые находят в нем пользу»[132]. Гатейкер не ввязывается в спор о природе жребия, но говорит о соглашении человека и Бога. Если признать, что жребий – это Божественное провидение, то каждый раз, когда человек применяет его, он использует Бога в своих целях, а это суждение, по мнению Гатейкера, абсурдно, ибо у Бога есть дела поважнее, чем забота об исходе человеческой игры. Эту же идею поддерживал богослов Джон Даун, утверждавший, что важен не сам жребий, а взаимоуважение игроков и умеренность в игре[133].

Но у игр были и противники. Упомянутый выше Джеймс Балмфорд расширяет доказательства греховности азартных игр в работе 1623 года «Скромный отзыв на некоторые доводы, приведенные г-ном Гатейкером…»[134], составленной в форме диалога богослова и профессора. На замечание профессора, что карты и настольные игры тренируют сообразительность, богослов отвечает, что «азартная игра включает метание костей, перетасовку и раздачу карт до того, как игрок начнет упражнять остроумие»[135]. Подобные игры для него безусловно греховны: «Ибо как призывать Бога в свидетели посредством пустых клятв есть грех, так и делать Бога судьей посредством азартной игры является грехом: да таким, что делает преступника еще более достойным порицания»[136].

После свержения Карла I и установления власти Оливера Кромвеля общепринятым стало суждение о греховности игр, однако следует отметить, что были запрещены только игры на деньги, да и то не сразу. Закон о наказаниях для лиц, играющих в азартные игры, был принят только в 1657 году. В рамках пресечения «безбожных практик» любой выигрыш был объявлен вне закона, а с игрока взимался штраф, вдвое превышающий сумму выигрыша[137].

Однако это не означало запрета на образовательные карточные игры. Есть несколько примеров образовательных колод, созданных в годы протектората Кромвеля. Уильям Шатто сообщает, что сталкивался с упоминанием карточной игры 1651 года «Учебные карты или новое и умелое знание…». Эта игра способствовала изучению основ грамматики и, как и остальные игры, совмещала развлечение и пользу[138]. Он сообщает и о колоде Ф. Джексона 1656 года «Практические карты школяра…», целью которой было освоение «правописания, письма, кодирования, счета и пр. необходимых правил вычисления без помощи альманахов и эфемерид»[139]. Для авторов этих карт важной задачей было избежать критики в связи с их развлекательной природой. Ф. Джексон пишет: «Я убежден, что распространенную повсеместно игру в карты можно использовать так, что она будет не только способствовать познанию и обучению, но и сможет избежать скандалов и оскорблений, которым подвергает ее каждый сапожник (tinker), подсчитывая свои очки. С этой целью для отдыха толковых людей я составил то, что, хотя по форме и представляет обычные карты, может в игровой форме обучать с пользой и без порока»[140]. Очевидно, что для автора было важным отделить образовательные карты от обычных игральных карт: «В этом заключена большая разница – обычные карты являются чистой выдумкой, подобно глупым романам, неприменимым к какой-либо морали или похвальному обучению»[141].

Табл. I. Характеристика графств из географической колоды карт С. Боуза и А. Райтера (1590)

Однако настольные игры служили не только для развлечения и развития. Как карточные, так и шахматные игры являлись узнаваемой репрезентацией монархического строя. О поддержке настольных игр монархом и обязанности каждого благородного человека иметь о них представление пишет Джеймс Клеланд в дидактическом труде «Воспитание благородного юноши» (1607). В разделе о домашних играх он сообщает, что его величество Яков I разрешил такие честные игры, как «карты, французские карты Таро, доски и т. п.»[142]. Благородному юноше следует играть в них, но соблюдать при этом три установленных королем правила: играть только для отдыха (recreation) и избегать финансовых трат; не играть на сумму большую той, которую можно запросто отдать пажу; наконец, во время игры всегда следует блюсти честь и благородство. При этом необходимо отказаться от любых игр, где используются игральные кости.

Не случайно авторы памфлетов и пьес часто использовали образ карточной игры для изображения политических баталий, да и сами карточные игры в годы правления Карла II становятся популярным инструментом политической агитации.