Если бы изучение природы осуществлялось каждым в той степени, которая соответствует его положению, счастье человеческой жизни было бы значительно приумножено.

Можно легко доказать, что учиться выгодно как для пользы, так и для удовольствия.

Мы не сможем в полной мере оценить роль образовательных настольных игр, не обратившись к истории научного знания, статус которого в начале XIX века существенно отличался от современного. Научное знание не выступало специфической институциональной формой познания, но охватывало все сферы жизни, включая морально-нравственные и религиозные. Способность научного познания совершенствовать общественную добродетель не подвергалась сомнению. Наука не посягала на гегемонию христианской картины мира, вплетая открытия в общие рамки иудеохристианской парадигмы. Огромное количество научных текстов (энциклопедий, трактатов, дидактических пособий, образовательных игр и пр.) свидетельствует о востребованности «знания».

В сборнике школьных сочинений, опубликованном в 1805 году, предлагалось дать ответ на вопрос «Какова польза изучения естественной истории?». Ответ сводился к двум основным положениям. Во-первых, естественная история позволяла узнать достоинства творений, задуманных Творцом, то есть приблизиться к познанию божественного. Во-вторых, «изучая природу, мы узнаем некоторые из главных обязанностей общества»[542], то есть, глядя на животный мир, можно было узнать об общечеловеческих добродетелях.

Представление о взаимосвязи научного знания и общественного благополучия было распространено весьма широко. К примеру, из названия работы просветителя Томаса Дика «О совершенствовании общества путем распространения знаний» можно сделать вывод о тесной связи в представлении автора нравственных и интеллектуальных начал. В главе «О благотворном влиянии знаний на моральные нормы и поведение» прямо сказано о зависимости общественного благополучия и личного нравственного совершенствования от уровня знаний. Морально-нравственные категории и научный прогресс не противопоставлены друг другу, но, наоборот, являются неотделимыми элементами одного целого: «Мы не должны бояться, что господство добродетели будет ограничено или ее влияние уменьшится в результате расширения царства света и знания. Они неразрывно связаны, их империя одна и та же, и истинные приверженцы одного будут также истинными приверженцами другого»[543]. В то же время автор выступает против разделения проблем науки и религии: «Наука (science), если ее правильно рассматривать вместе с конечными объектами, есть не что иное, как исследование силы, мудрости, благосклонности и провидения Всевышнего, проявляющихся в структуре и движении Вселенной; в наших отношениях с Великим Существом и наших обязанностях перед ним. Игнорирование таких вещей противоречит самым простым велениям разума и философии»[544].

Детская образовательная литература старалась сохранить это единство прикладных знаний в образе божественного мироустройства. Шотландский астроном Джеймс Фергюсон (1710–1776) в работе «Простая астрономия для юных джентльменов и леди» заявляет о пользе научных знаний как для юношей, так и для девушек и их взаимосвязи с христианской верой. Вернувшись из Кембриджа, Ниандр рассказывает своей сестре Евдоксии об университете, где «не только возвышенные науки преподаются величайшими мастерами, но и истины христианской религии подтверждаются на лекциях»[545], которые он регулярно посещает. Знание же астрономии является наиболее ценным для понимания божественного замысла и порядка устройства Вселенной: «Из всех прочих наук она лучше всего совершенствует разум и наполняет его самыми благородными представлениями о Великом Творце и его делах, а значит, приближает нас к Нему, со смиренным чувством собственной немощи и несовершенства наших искусств»[546]. Распространенный формат катехизической литературы, составленной в форме вопросов и ответов, отлично подходил для детских учебников и игр. Публиковались книги различной направленности, в том числе и литература по астрономии, к примеру «Астрономический катехизис» Пиннока (1802), «Астрономический катехизис или диалоги между матерью и дочерью» Кэтрин Вейл-Уитвелл (1818) и пр.

Не случайно первые научные настольные игры в Англии были посвящены астрономии. В 1795 году Джон Уоллис опубликовал набор из сорока карточек «Элементы астрономии и географии», автором которой был французский астроном, аббат и профессор латыни Луи Мишель Парис (1740–1806). Илария Амполлини предполагает, что он, будучи преподавателем в английской школе для беженцев, сам связался с Уоллисом и предложил ему издать образовательное пособие в виде игры[547].

Ил. 51. Луи Парис. Элементы астрономии и географии (1795)

Перед игрой необходимо было подготовить сорок фишек по числу карт[548] и разделить карты поровну на всех игроков. Игроки поочередно описывали фигуру, изображенную на карте, не подглядывая в описание, напечатанное на ее рубашке. Если игроку не удавалось ответить верно, он передавал фишки и карточку следующему, и так, пока не разыгрывались все карты или фишки.

Хотя в карточной игре французского аббата и не было вопросов к игрокам, само изображение выступало в роли собеседника. Число «разговорных» текстов («Научные диалоги», «Натурфилософские беседы» и т. д.) говорит об их востребованности на рынке. Как отмечает Алан Раух: «Дети читали истории о науке, в которых фигурировали персонажи, с которыми они могли себя идентифицировать, и это наводило на мысль не только о том, что они тоже могут участвовать в занятиях наукой, но и о том, что знания являются неотъемлемой частью повседневного порядка вещей»[549]. Эту же функцию выполняли и образовательные игры.

Ил. 52. Маргарет Брайан, Джон Уоллис. Научная игра, или Удовольствие от астрономии (1804)

В 1804 году Джон Уоллис опубликовал настольную игру «Научная игра, или удовольствие от астрономии» (Science in Sport or The Pleasures of Astronomy), разработанную совместно с Маргарет Брайан, учительницей астрономии в частной школе для девочек[550]. Игра включала тридцать пять иллюстраций астрономических явлений. В центре игрового поля располагалось изображение «Флемстид-хауса» – старейшей английской обсерватории, окруженной портретами Птолемея, Коперника, Тихо Браге и Исаака Ньютона. Игрок, делающий ход первым, должен был зачитать вслух вступление, написанное на игровом поле и содержащее определения основных астрономических понятий. Из введения игроки узнавали, что такое астрономия, телескоп, солнечная система, земной глобус, звездный глобус и т. д. И. Амполлини замечает, что практика чтения вслух не была случайной, но отражала наиболее распространенные образовательные теории того времени: «Тот факт, что описания и объяснения в брошюре должны были читаться вслух, соответствовал очень распространенной практике чтения вслух в семьях, что было неотъемлемой частью домашнего образования»[551].

По ходу продвижения по полю игры необходимо было зачитывать из буклета описания явлений и выполнять задания. Игрок, остановившийся на клетке «Звездный глобус» или «Телескоп», должен был дать точное определение или пропустить ход. Ответить правильно он мог, если внимательно слушал вступительную часть. Несмотря на то что игра была заявлена как научная, в ней присутствовали и черты морально-нравственных игр. Усердный юноша мог повторить ход, а «беспечный» возвращался почти в самое начало. Сохранялись здесь и традиционные для «Игры в гуся» клетки тюрьмы, из которой можно было выйти, только передав место другому, и болвана, означавшего выход из игры.

Стихотворные вставки позволяли лучше усвоить морально-нравственные директивы. Игрок, попавший на клетку «Доброволец», зачитывал: «За Родину готов отдать ты кровь, / За это прокрути титотум вновь»[552]. Попавший же на клетку «Знаки зодиака» должен был пропустить два хода, чтобы выучить стихотворение: «Вот Овен, вот Телец и Близнецы, / За ними Рак и Лев, что смотрит строго, / Затем созвездье Девы и Весы, / За ними Скорпион, Стрелец и звезды Козерога, / Вот тот, кто вечно воду льет ведром, / И рыбы с их чешуйчатым хвостом»[553].

Через десять лет свою версию астрономической игры опубликует конкурент Уоллиса Джон Харрис. Автором игры «Изучение небес в полночь во время зимнего солнцестояния» указана детская писательница Алисия Кэтрин Мант. В предисловии отмечено, что, несмотря на появление большого количества подходов к совмещению образования и развлечения, игры подобного типа прежде не издавались. Астрономические игры имеют давнюю историю, достаточно вспомнить игральные карты Джозефа Моксона, но Алисия Мант с Дж. Харрисом впервые совместили традиционную географическую «Игру в гуся» и карту звездного неба. Теперь игрок перемещался не между городами, но между звездами, узнавая их характеристики, пропуская ходы и заучивая их названия. Тесная связь астрономии с богопочитанием дает автору надежду, что игра «докажет свою полезность в приближении юного ума через чудеса, открытые путем созерцания звездного небосвода, к познанию Великого Творца всех небесных тел!»[554].

Ил. 53. Алисия Мант, Джон Харрис. Изучение небес в полночь во время зимнего солнцестояния (1814)

Вращая по очереди титотум, игроки перемещали фигурки (телескопы) от звезды Большой Медведицы до Полярной звезды. Как и в традиционной версии «Игры в гуся», последним вращением следовало точно достичь финальной звезды или выплачивать «жетоны» за каждую неудачную попытку.

Путешествие среди созвездий было тесно сопряжено с изучением античной мифологии и зоологической таксономии. К примеру, оказавшись в созвездии Льва, игрок узнавал, что это животное является представителем рода Felis, а в созвездии Малого Пса, что, согласно классификации Карла Линнея, этот род животных включает более четырнадцати видов. Глядя на карту звездного неба, игрок узнавал и о современных геополитических реалиях. К примеру, автор игры замечает, что Лейпцигский университет дал звездам, входящим в созвездие Орион, название «звезд Наполеона», с чем он, разумеется, никак не мог согласиться.

В последующие десятилетия из печати выходили как астрономические игры с карточками, напоминающие по механике игру аббата Париса[555], так и более оригинальные карточные наборы. К примеру, в 1829 году издателем Фрэнсисом Муном была опубликована игра «Астрономия», представляющая собой объемный справочник по астрономии и набор из пятидесяти двух красочных карт. Четыре масти колоды выделялись цветом и обозначали четыре времени года[556].

Ил. 54. Джон Беттс. Астрономическое развлечение (ок. 1850)

Как уже было сказано, в середине века издатели все чаще уходили от традиционного линейного формата «Игры в гуся», предлагая новые игровые и образовательные механики. Ярким примером является астрономическая игра Джона Беттса, изданная около 1850 года.

Игрокам предоставлялся набор из фишек, которые последовательно размещались на карте Солнечной системы. Автор называет эти фишки репрезентациями (representations) планет, спутников и неподвижных звезд. Доставая по очереди из мешочка эти фишки, игроки должны были помещать планеты и спутники на свои орбиты, зачитывая их описания и отвечая на вопросы, за что получали специальные жетоны. Теперь не только дикие животные и аборигены из дальних стран, но целые планеты и созвездия становились частью личного владения ребенка.

Дж. Беттс характеризует изучение астрономических тел как богоугодное занятие, поскольку оно способно впечатлить умы молодых людей, показав им «величие и доброту Творца, чья бесконечная мудрость, сила и любовь видны в том, что Ему было угодно поместить каждую из планет согласно чудесным законам движения, которые удерживают ее на своей орбите в небесах»[557].

Беттс использует современные ребенку метафоры, сравнивая свет дальних звезд со свечением газовых фонарей, и продолжает переплетать античные образы с последними астрономическими открытиями. К примеру, ступив на раскаленную поверхность Меркурия, «маленькому гостю с Земли» предлагается надеть крылья одноименного бога и улететь в поисках более благоприятного места, то есть сделать повторный ход.

В приложении к игре автор приводит различные сведения об устройстве космоса. Он предполагает, что новые телескопы позволят увидеть еще больше звезд и созвездий, а соответственно и планет, которые могут быть обитаемы: «Вселенная наполнена жизнью! Воистину, „Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь“»[558]. Необъятность Вселенной не отпугивает юного путешественника, но восхищает, свидетельствуя о бесконечной мудрости Творца. Свет небесных тел наполняет душу игрока смирением и восторгом: «Их мерцающий свет, вновь попавший в поле нашего зрения, красноречиво говорит о том, что дальше простирается бесконечное пространство, которое человек не в силах постичь. Это наполняет разум глубоким восхищением и удивлением, когда мы задумываемся о бесконечном источнике всего сущего, который поддерживает эти мириады светящихся солнц и с совершенным мастерством распределяет их по всей огромной Вселенной»[559].

Космический путешественник оглядывает пределы мира, и его поражает «великолепие огромной протяженной Вселенной, занятой такими же грандиозными сочетаниями звездных скоплений, и, возможно, видит всю Вселенную в сложном и удивительном движении вокруг недоступного для нас центра!»[560]. С восторгом Беттс пишет о гравитации, подтверждающей божественную мудрость. Малейшая ошибка в расчетах могла бы привести к краху всей системы мироздания, но существование Вселенной свидетельствует о том, что все в мире находится в гармонии и создано на благо человека.

Божественная мудрость проявляла себя не только в том, как был устроен космос, но и в самых различных аспектах научного знания. Каждый атом Вселенной обуславливал существование жизни, времени и пространства. Многочисленные учебные произведения служили этому подтверждением. Авторы были убеждены, что изучение науки укрепит нравственность учащихся и увеличит их покорность перед Создателем. Гармоничность и взаимосвязанность всего во Вселенной свидетельствовали о порядке, который может быть распространен и на морально-нравственные категории.

Игры и книги о животных укрепляли эту веру, помещая человека на вершину природной иерархии. Автор школьных учебников Джозеф Гай в «Карманной циклопедии» (1812) заявлял, что недостаточно только знать названия вещей (на латыни, греческом или французском), нужно понимать их устройство и предназначение. Именно познание животного мира может возвысить человека над ним: «Но из всех творений только человек, культурный и утонченный, может смотреть на них глазами разума, исследовать их свойства и получать от них в более чистом и возвышенном смысле интеллектуальное и социальное наслаждение»[561].

Авторы энциклопедий и учебных пособий, уверенные в упорядоченности мира и возможности фиксации его структуры в виде текста, способствовали составлению все новых таксономий и классификаций. «Натуральная система» К. Линнея, опубликованная в 1758 году, свидетельствовала, что таксономические описания можно делать «просто, эффективно и, что еще важнее, быстро»[562]. Музейные и зоологические коллекции подтверждали возможность «индексации жизни».

Бумаги и коллекция Линнея были приобретены в 1784 году Джеймсом Смитом, сделав Лондон главным мировым центром изучения зоологической таксономии. В 1788 году было создано Лондонское Линнеевское общество, издававшее таксономические журналы и труды. Фиксация логической структуры мира свидетельствовала о существовании взаимосвязей между внешним миром и законами, обуславливающими его порядок. Как выразился Алан Раух: «В хаотичном и беспорядочном мире английской и французской политики мнение о том, что, несмотря на превратности социальных и политических дел, основная структура материальной Вселенной является систематической и рациональной, создавало иллюзию комфорта и стабильности»[563].

Не оставались в стороне и авторы настольных игр. В конце XVIII века выпускались образовательные карточки с изображениями и информацией о животных. Орангутанг оказывался лукавым и свирепым, бобер – предусмотрительным и усердным и т. д.[564] В 1813 году подобный набор опубликует Джон Уоллис[565]. В том же году им будет опубликована гоночная игра «Натуралист», подписанная как нравственная и нравоучительная. Игроки, проходя по игровому полю от лисы (№ 1) до льва (№ 45), узнавали о добродетелях животных и о качествах, на которые стоит обратить внимание. От тех или иных добродетелей зависело продвижение игрока. Например, попав на клетку с кенгуру (№ 23), игрок получал возможность удвоить ход, «благодаря инстинкту кенгуру защищать своих детенышей»[566]. Игра Уоллиса объединяла птиц, рептилий и млекопитающих без их разделения по родам, но уже в 1820 году У. Дартон опубликует две игры, упорядочивающие животный мир[567].

Ил. 55. Уильям Дартон-младший. Слева: Британские и зарубежные птицы (1820); справа: Британские и зарубежные животные (1820)

Как и во многих играх У. Дартона, на первом месте стояло вербальное описание иллюстраций, изредка сопровождающееся игровыми заданиями. Узнав о четырех известных видах павлина, игрок должен был пропустить ход, «чтобы рассмотреть красивое оперение этой птицы и посмеяться над ее тщеславием»[568], а чтобы угнаться за страусом, предлагалось сделать дополнительный ход. Игрок узнавал не только о нравах, ареале обитания и разновидностях, но и о более практичных характеристиках – пользе и вкусе мяса, ценности оперения, применении в хозяйстве и пр.

Ил. 56. Уильям Спунер. Игра в мировую географию и зоологию (ок. 1852)

Очевидно, что Дартон не сам составлял все описания. Так, в тексте о попугае сообщается, что автор заметки сама слышала, как попугай пел «Боже, храни короля». Литературоцентричность игр Дартона не вызывает сомнения. Из двадцати пяти описаний в игре, обучающей миру птиц, только восемь содержат указание на игровые действия, причем два из них требуют от игрока дополнительного прочтения заметок.

От привязки к дидактическому пособию откажется У. Спунер в «Игре в мировую географию и зоологию» (ок. 1852). До этого в 1845 году он уже опубликует зоологическую игру, состоящую из стихотворного буклета и географической карты Дж. Ньютона, включающей различные сцены с участием животных[569]. В новой игре Спунера основное содержание было перенесено на игровое поле, и, как и в игре «Пираты и торговцы!», перемещение зависело не только от вращения титотума, но и от выбора игрока. По ходу игры требовалось называть вслух имена животных и страны их обитания. За хищных животных (льва, тигра, ягуара, медведя, пуму, гиену) игрок платил жетон, за травоядных (оленя, ламу, зебру, верблюда, жирафа, газель) – получил один жетон из пула. Также на игровом поле размещались сведения о высоте знаменитых архитектурных сооружений и краткие сведения по астрономии[570].

Наличие на одном игровом поле сведений о географии, зоологии, астрономии и архитектуре может свидетельствовать о продолжающейся традиции энциклопедического обобщения знаний. «Фетишизация» знания проявлялась в издании многочисленных энциклопедий, стремящихся объединить на своих страницах сведения о самых различных науках (sciences) и ремеслах (arts). Авторы историко-научных трактатов также побуждали к чтению литературы и изучению мира, демонстрируя непростой путь истории знания. В трактате шотландского историка Джорджа Крейга «Преодоление трудностей в стремлении к знаниям» (1830–1831) на примере биографий известных ученых показано, какие усилия им приходилось прикладывать для преодоления бедности, социального неравенства и т. д. Но в конечном итоге их тяга к знаниям позволяет достичь морально-нравственных и общественных высот: «Любовь к знаниям сама по себе сделает очень многое для их приобретения; а если она будет существовать с той силой и постоянством, которые проявляются в характерах по-настоящему великих людей, то пробудит тот пылкий, но скромный дух наблюдения и поиска, без которого не может быть успеха»[571].

Ил. 57. Джон Уоллис. Научная игра, или Удовольствие от натуральной философии (1805)

Знание из университетов, библиотек и музеев проникало в частную сферу в виде художественных романов, энциклопедий, настольных игр и пр., обещая обладателям этих произведений как интеллектуальное, так и коммерческое благополучие.

Первую настольную игру, обобщающую сведения по натуральной философии, опубликовал Дж. Уоллис в 1805 году. По оформлению она повторяла его астрономическое развлечение, но куда теснее соотносила сферы общественного и частного знания.

Из тридцати пяти «остановок» игрок узнавал о различных явлениях (блуждающий огонь, магнетизм, электричество, гальванизм), устройствах (фонтаны, пружины, барометры, колокол ныряльщика, пневматическое ружье) и ученых (Р. Бойль, Р. Декарт, Б. Франклин и лорд Бэкон). Моральные установки также встречались в ряде описаний, например в стихе о мыльных пузырях, за которыми, вместо того чтобы изучать законы упругости тел, наблюдает праздный юноша.

Но Уоллис не просто приводит справочные заметки о физических явлениях, но и включает игровые задания, предлагающие экспериментальную проверку данных. На клетке «Электричество» игроку приходилось пропускать ход, чтобы провести эксперимент: «Натрите кусочек сургуча шерстяной тканью, а затем поднесите к маленькому перышку или кусочку тонкой бумаги, и вы увидите, как перышко или бумага притянутся к сургучу. Это притяжение – один из примеров природы электричества»[572]. Эксперимент с колоколом ныряльщика также должен был проводиться игроком, пока другой не занимал его место, что любопытным образом объединяло экспериментальную практику и традицию правил «Игр в гуся». Игра Уоллиса переносила научные эксперименты в домашнее пространство, превращая дом в своеобразную лабораторию, требовавшую от ребенка вовлечения органов чувств, тренировки личного опыта, а также использования предметов домашнего интерьера[573].

Энциклопедический дух, стремительно захватывающий английских издателей Нового времени, заметен не только по количеству публикуемых энциклопедий, но и по их объему. Если издания начала XVIII века редко превышали один-два тома, то, к примеру, седьмое издание «Британской энциклопедии или словаря наук и искусств», опубликованной в 1827 году, состояло уже из двадцати одного тома. Знания о мире, собранные воедино, служили востребованным средством повышения социального статуса и придания джентльменского вида. Обладание книгой или игрой было гораздо доступнее, чем покупка дорогой одежды или предметов интерьера.

Не менее популярной оставалась идея о возможности сведения разрозненных знаний в единый текст. Выше уже упоминался ряд «живописных» игр У. Дартона-младшего («Корзина фруктов», «Слон и замок» и пр.), в которых текстово-визуальное наполнение преобладало над игровым. К этой серии можно отнести и такие игры, как «Золотой щит»[574], «Азиатский страус»[575], «Королевская игра в дельфина»[576] и «Благородная игра в лебедя»[577]. Отличительной особенностью указанных игр было разнообразие сюжетов, объединенных не всегда очевидной для нас общей темой. Можно, к примеру, предположить, что «Королевская игра в дельфина» затрагивает сюжеты, связанные с британскими колониями, а «Благородная игра в лебедя» с английской историей, но некоторые сцены будут выбиваться из этого ряда.

Ил. 58. Уильям Дартон-младший. Вверху: Королевская игра в дельфина (1821); внизу: Благородная игра в лебедя (1821)

Из «Благородной игры в лебедя» игрок узнавал множество случайных сведений о строительстве арочных мостов, о почтовых лошадях, о природе торнадо и т. д. В буклете он мог прочитать, что «зебру называют диким ослом», что «в России императора раньше называли царем», что «волынка распространена у шотландцев» и пр.[578]

Как уже было сказано, в играх Дартона практически отсутствуют игровые задачи, сводя прохождение к чтению объемного буклета. Сам игровой элемент кажется не более чем коммерческим ходом, хотя он и добавляет фактор случайности к порядку чтения. То есть тексты каждый раз могут менять последовательность, создавая новую своеобразную картину реальности.

Дартон был не единственным, кто ставил «образовательный» аспект выше игрового. Продолживший дело своего отца, Эдвард Уоллис опубликовал несколько игр, воплотивших в себе энциклопедическую ориентированность эпохи. В 1830 году им была издана «Новая игра для одаренных», на страницах буклета которой собраны сведения «об искусствах, науках и производствах» (Arts, Sciences and Manufactures) для молодежи обоих полов. По механике это была традиционная гоночная игра, но с рядом дополнительных наказаний. К примеру, если игрок оказывался на клетке с описанием, которое уже было зачитано, и не мог повторить его по памяти, он начинал игру заново. Начинать игру заново приходилось и тому, кто выходил за пределы последней клетки.

Игрок узнавал о таких изобретениях, как модель Солнечной системы (orrery), телеграф, морской компас, газовая лампа, почтовый дилижанс, калейдоскоп, телескоп и т. д. Из буклета можно было получить информацию об истории изобретений, материалах, из которых их изготавливали, средней цене и пр. К примеру, об игральных картах сказано: «Были впервые изобретены во Франции около 1738 года, ближе к концу правления Карла V[579]. Игра в пикет является древнейшей. Но шахматы гораздо древнее и во всех отношениях более предпочтительны, так как игра не зависит от случайности. Они, несомненно, были изобретены в Азии, но неясно, 4300 лет назад на Цейлоне или за 172 года до нашей эры в Китае»[580]. Читая столь неоднозначные описания, игрок получал представление о самых разных изобретениях – от парового двигателя до булавки.

Ил. 59. Эдвард Уоллис. Новая игра для одаренных (1830)

В стремлении Э. Уоллиса собрать различные факты, объединив их общей темой, отражен энциклопедический дух эпохи. Сэмюэль Кольридж в письме 1803 года, рассуждая об издании истории шотландской поэзии, замечает: «Как странно злоупотребляют словом „энциклопедия“. Оно должно обозначать грамматику, логику, риторику, а также этику и метафизику, последняя из которых, объясняя конечные принципы грамматики, образует круг знаний. Называть энциклопедией огромный несвязанный сборник всего научного материала, расположенного в порядке, определяемом случайностью начальных букв, – это наглое невежество ваших пресвитерианских книготорговцев»[581].

Устоявшееся словарное определение энциклопедии как круга знаний дало возможность реализовать его в буквальном смысле в виде игры, избежав использования алфавитной последовательности. В 1847 году права на продукцию Уоллисов выкупил издатель Джон Пассмор. Примерно тогда же им была опубликована игра «Круг знаний» (Circle of knowledge)[582]. Шестьдесят пять «остановок» располагались в четырех концентрических кругах, центральный из которых изображал двенадцать знаков зодиака, напоминая о единстве знаний на Земле и в космосе. От центрального круга расходятся шестнадцать радиусов, обозначающих четыре континента, четыре стихии, или первоэлемента, четыре времени года и четыре научные дисциплины, или явления (астрономия, химия, оптика, электричество).

Каждый из радиусов включал три тематические сцены. Например, в блоке «весна» были изображены танцы вокруг майского дерева, радуга и кормление у птиц, а в разделе «воздух» – воздушный шар и парашют, затонувшее парусное судно и ветряная мельница. По всей вероятности, к игре прилагался буклет с описаниями, многие из которых могли быть скопированы с игр Уоллисов.

Игра, опубликованная Пассмором, была одной из последних, претендовавших на всестороннее описание мира. В ней были собраны сведения по географии, астрономии, натуральной философии и пр. Однако вера в возможность создания единого текста, описывающего мир, начинала иссякать. По крайней мере, в возможность создания такого текста одним человеком. Убеждение, что научное знание способствует религиозному и морально-нравственному совершенствованию общества, в середине века также подверглось серьезному испытанию.

Ил. 60. Джон Пассмор. Круг знаний (1840-е)

В 1844 году был опубликован трактат Роберта Чемберса «Свидетельства естественной истории творения», ставший бестселлером[583] и вызвавший многочисленные дискуссии о морали и религии. Чемберс излагает концепцию, согласно которой все в природе возникло из своей более простой формы, в том числе и человек. Жизнь могла возникнуть в результате спонтанного самозарождения, а моральная философия человека – всего лишь усовершенствованная «мораль» рыбы или другого животного. Но что еще важнее – Чемберс поставил под сомнение возможность активного участия Бога в жизни природы: «Как можем мы предположить, что величественное существо, создавшее бесчисленные миры простым установлением естественного закона, созданного его разумом, должно вмешиваться лично в каждом случае, когда новый моллюск или рептилия появляются на свет в одном из миров?»[584] Хотя Чемберс, говоря о предопределенности, не отрицал существование Бога, в книге излагались эволюционистские идеи, поставившие под вопрос возможность духовно-нравственного совершенствования человека.

Геолог и священнослужитель Адам Седжвик в письме Чарльзу Лайеллу довольно точно предсказал, насколько сильно изменится мир с утверждением эволюционистской теории: «Если книга правдива, то усилия современной науки напрасны; религия – ложь; человеческий закон – сплошная глупость и жестокая несправедливость; мораль – свет от луны; наши труды ради чернокожих народов Африки – дело рук безумцев; а мужчина и женщина – всего лишь усовершенствованные животные!»[585] В 1859 году Ч. Дарвин опубликует труд, подтверждающий на примере животного мира эволюционистскую концепцию Р. Чемберса.

Опасения А. Седжвика были не напрасны. Опора из-под ног была выбита не только у религии и морали, но и у науки, лишившейся возвышенной задачи постижения божественного замысла. Наука стала всего лишь одним из видов деятельности, доступным для любого состоятельного и усердного, но не являющимся чем-то необходимым для совершенствования души. Ни науке, ни Богу больше нельзя было всецело доверять. Джентльмен перестал определяться как носитель знаний о мире и стал скорее оцениваться по финансовому достатку. Жизнь, мораль, искусство, религия, наука, знание – все утратило свой былой возвышенный смысл. Знание стало продуктом, который можно было эффективно продать, но развлекательные игры всегда продавались куда эффективнее. Возможно, это одна из причин, по которой образовательные настольные игры в середине XIX века утратили свою роль в деле совершенствования человека и мира.

Табл. X. Уоллис Дж., Брайан М. Научная игра, или Удовольствие от астрономии (1804)