В этой книге исследуется развитие магии как дискурса инаковости в древнем Средиземноморье. В то время как стереотипы колдуна и ведьмы в Древнем мире в определенной степени пересекали географические границы, конкретные детали представлений того или иного сообщества о магии зависели от местных факторов и проблем. По этой причине магический дискурс эволюционировал от периода к периоду и от места к месту, адаптируясь к идеологическому контексту. Как набор терминов и идей, обозначающих инаковость, незаконность и опасность, магия представляла собой ключевой элемент в конструировании представлений о легитимной и нелегитимной власти в период становления западной мысли.

Например, в формировании афинской гражданской идентичности магия, наряду с женщинами и варварами, выступала в качестве контрастного фона для концептуализации и выражения идеализированных представлений о мужском, рациональном и греческом. Таким образом, магия в греческой мысли стала атрибутом Другого и сочеталась с различными стратегиями маргинализации деятельности, людей или идей, которые считались неприемлемыми или нелегитимными. Благодаря распространению эллинизма дискурс магии был занесен в соседние культуры и языки и перенят ими. По этой причине магию следует рассматривать как культурную формацию, которая не только схожим образом функционирует по всему древнему Средиземноморью, но к тому же и существенно различается по форме и функциям от периода к периоду и от контекста к контексту. Поиск универсального определения магии отвлекает от понимания того, как местные факторы способствуют формированию конкретного применения магии в том или ином контексте: почему одни представления используются, а другие – нет. Она мешает понять первопричину преследований и стереотипов, одобряя метанарратив, лежащий в основе обвинения.

В книге «Состояние постмодерна» Жан-Франсуа Лиотар рассматривает и критикует универсализирующие метанарративы, которые служат для узаконивания конкретных претензий на истину[775]. Концепция Лиотара о метанарративе как дискурсе, который производит и узаконивает всеобъемлющую концепцию мира и истории, являет собой полезную оптику, с помощью которой можно рассмотреть значение и функцию магии в античной литературе. Понятие магии является частью более крупных легитимирующих нарративов, в терминологии Лиотара – метанарративов. Она занимает место и обозначает то, что маргинализируется или делегитимизируется. Однако характер этой роли зависит от природы метанарратива, в котором она используется, поскольку, как отмечает Лиотар, не существует универсального метанарратива. Все метанарративы локальны[776].

Важно задать вопрос: если магия всегда функционирует в местных метанарративах, то почему постоянно возникают обвинения именно в адрес женщин? Ассоциация женщин с колдовством представляется почти универсальной. Однако поиски обобщающих объяснений скорее натурализуют стереотип, чем подвергают его сомнению как искусственный и исторически обусловленный. Возвращаясь к работе Шерри Ортнер, которую я цитировала во второй главе, я бы предположила, что тенденция отождествлять женщин с магией или любой другой опасной силой, такой как сглаз или менструальная нечистота, отражает воображаемую власть женщин над мужчинами. Ортнер предполагает, что женщины начинают ассоциироваться с опасностью, когда от них зависит социальный статус мужчин. Таким образом, когда сексуальное поведение женщин определяет честь мужчин в обществе, возникает страх перед женщинами и тревога по поводу контроля над ними. Это может во многих случаях объяснять применение магического дискурса. Например, я считаю, что в Афинах V века после того, как Перикл позволил иметь гражданство только рожденным от двух жителей Афин, женщины стали уязвимым звеном в притязаниях мужчин на гражданский статус и, как следствие, стали источником тревоги и средоточием повышенного социального контроля. Точно так же в Риме честь дома в определенной степени зависела от поведения женщин: их поведение, публичная демонстрация дочерней преданности, целомудрие и благодеяния служили мощными символами респектабельности и гражданского порядка[777]. Поэтому и в Афинах, и в Риме нападки на мужчин часто принимали форму нападок на их женщин. В классический афинский период тяжущиеся стороны могли поставить под сомнение законность происхождения своего противника или его детей[778]. В Риме политический соперник мог усомниться в сексуальной чистоте жены или сестры мужчины, намекая на то, что ему не хватает мужественности, чтобы держать своих женщин под контролем. В обоих контекстах женская сексуальность была в центре крупных конфликтов и соперничества, настолько, что Август использовал этот символ в своих моральных реформах и претензиях на легитимность.

В раввинистической литературе – как палестинской, так и вавилонской – женщины также ассоциируются с магией, особенно в связи с кулинарией. Это наводит на мысль, что отсутствие контроля над женской практикой на кухне воспринималось как угроза раввинскому авторитету, который в это время утверждал себя в том числе с помощью законодательных нововведений в диетической практике и новых ограничений. Еда как метафора сексуальных отношений и женского тела в раввинистической литературе также позволяет предположить, что страх перед магической кулинарией может отражать беспокойство по поводу охраны коллективного тела общины.

Отсутствие обвинений в адрес женщин в раннехристианских сочинениях вызывает изумление, учитывая теоретическое объяснение Ортнер. Исходя из этой теории, может показаться, что статус мужчины не зависел от женщины. Однако Маргарет Макдональд показывает, что это не так. Мужчины в ранних церквях были весьма обеспокоены поведением своих сестер-христианок и чувствовали необходимость ограничить их свободу ради сохранения хорошего общественного имиджа[779]. Статус христианства в империи во многом зависел от поведения христианок. Я предполагаю, что раннехристианские писатели считали себя Другими в Римской империи и использовали женскую уязвимость в качестве тропа для выражения чувства отверженности и маргинальности. Из этого я делаю вывод, что там, где дискурсы культур определяют мужчины, и там, где они конфигурируют свою идентичность по отношению к женщинам, гендер и магия естественным образом объединяются как дискурсы инаковости. Там, где мужчины или сообщество мужчин считают себя маргиналами по отношению к другим большим силам, женщины будут выступать зеркалом для Себя, а не фоном для концептуализации Другого. В этих случаях женщина будет восприниматься как «одна из нас», а не как опасный, варварский (и множество прочих маргинализирующих обозначений) Другой. Так, например, история показывает, что модель представления женщин как жертв хищнической магии мужчин сохранялась недолго. Начиная с середины III века н. э. стали появляться обвинения в магии против христианок, сохранявшиеся на протяжении всей христианской истории, которые способствовали созданию мощного и демонизирующего стереотипа ведьмы, который сыграл столь важную роль в последующих гонениях и охотах на ведьм.

Учитывая, что и в современном мире демонизирующие стереотипы продолжают тиражироваться и распространяться, крайне важно понять, как конструируемые угрозы власти идентичности могут способствовать их созданию. Как мы уже видели, стереотипы о ведьмах и колдунах возникли еще в Древнем мире как отражение борьбы за определение законной власти и авторитета. Точно так же в XXI веке представления о фанатичных экстремистах возникают в противовес утверждениям о свободе и демократии: каждая сторона конфликта претендует на легитимность, представляя Другого как варвара и демонического соперника. В этой книге мы попытались раскрыть этот процесс формирования стереотипов – как карикатурные образы Другого развиваются и становятся общепринятыми, а затем формируют опыт в соответствии со сконструированными прежде фантазиями и ожиданиями.