Многие отрывки в Вавилонском Талмуде отражают резко негативное отношение к магии, что контрастирует с фрагментами, рассмотренными в предыдущем разделе, и напоминает о демонизирующей риторике из предыдущих трех глав. Например, в следующей истории женщина пытается собрать грязь из-под кровати раввина для колдовских практик:
Убедимся сами. Слово кишуф состоит из трех букв – «каф», «шин» и «фэй» («к», «ш» и «ф» – гласных в ивритском правописании нет). Две первые заимствованы в слове макхиш, третья – в слове памелия.
Р. Йоханан сказал: «Почему их [колдунов] называют „кешафим“? Потому что они умаляют небесную семью (маххишин памелия шель маалах)».
В Торе читаем: «Нет никого (и ничего), кроме Него (Всевышнего)» (Дварим, гл. 4, ст. 35).
«Это относится и к колдовству», – сказал раби Ханина.
То есть любая иная сила (в том числе – колдовская) автоматически оказывается вне закона.
Талмуд рассказывает, как некая колдунья собиралась взять немного земли под кроватью раби Ханины, чтобы колдовским способом причинить ему зло.
Сказал ей раби Ханина:
– Иди и действуй. Я знаю, что «нет никого и ничего, кроме Всевышнего». И если Он пожелает оградить меня, тебе не удастся нанести мне вред…[643]
Но почему же тогда раби Йоханан говорит о силе колдовства?
Талмуд объясняет: у раби Ханины были особые заслуги перед Всевышним, поэтому колдовство не могло на него повлиять.
В определенном смысле закон рассматривает колдовство также, как нарушение законов Субботы. В каких-то случаях (когда реально применяются колдовские чары) за него полагается смертная казнь. Есть и такие, когда от наказания освобождают. Но в любом случае – колдовство запрещено.
В этом отрывке присутствуют два элемента антимагической риторики, характерной для раввинистической литературы. Во-первых, в нем рассказывается о колдовском нападении со стороны незнакомки. Во-вторых, раввин не защищает себя с помощью контрзаклинания или особыми апотропеями, как его коллеги в отрывках, рассмотренных выше; скорее, рабби Ханина защищен своей «великой заслугой» (де-нафиш зехутех). В отличие от портретов, изображающих раввинов как непревзойденных магов, мастерски владеющих волшбой, представленные здесь образы показывают магию как опасную практику Другого. Магия рассматривается не как эффективная технология, результат превосходного мастерства или знания, а как антисоциальное и зловещее занятие, угрожающее мудрецам и обществу в целом.
Нападение колдуньи на рабби Ханину и его уверенность в том, что магия не может причинить ему вреда из-за веры в Бога, скрыто противоречат рабби Йоханану, который утверждал, что маги (кешафим) названы так потому, что они ослабляют небесную семью (каламбур на слово «кешафим»). Это расхождение между утверждением рабби Ханины и этимологией рабби Йоханана разрешается путем утверждения, что рабби Ханина относится к другой категории; он один невосприимчив к магии, поскольку обладает особыми заслугами. Утверждение рабби Ханины, будто маги не имеют власти над Богом, справедливо только для него. Эта заслуга, которую анонимный комментатор приписывает рабби Ханине, возможно, проистекает из обета воздержания (назирут). Согласно биографическому рассказу, переданному в книге Назир 29б, отец рабби Ханины посвятил его в назиры, когда тот был еще несовершеннолетним[644]. В древнем Средиземноморье аскетизм и воздержание считались источниками харизматической силы[645]. Согласно библейской традиции, Самсон был назиром (Суд. 13:5), но потерял свои способности, когда ему обрезали волосы, нарушив часть его аскетического обета и посвящения Богу (Суд. 16:19). В римскую эпоху такие группы, как монтанисты, прямо приписывали пророческий потенциал соблюдению сухих постов и сексуальной неприкосновенности. Таким образом, объясняя неуязвимость рабби Ханины благочестивым отречением, а не знанием апотропейной магии или контрзаклинаниями, это повествование контрастирует с приведенными в предыдущем разделе, где раввины использовали особые защитные обряды и контринкантации, чтобы спастись в ситуации, подобной той, в которой оказался рабби Ханина.
Другие отрывки выражают столь же негативную оценку магии и продолжают ассоциировать ее с «чужаками», такими как женщины или сектанты[646]. Например, в одном из рассказов Иерусалимского Талмуда говорится о том, как внук выдающегося раввина Йошуа бен Леви был исцелен заклинанием во имя Иисуса[647]. Раввин приходит к выводу, что ему лучше было бы умереть, чем исцелиться таким образом.
Внук его проглотил [что-то вредное]. Подошел некий человек и прошептал ему имя Иисуса Пандиры, и он выздоровел[648]. Когда он [тот, кто шептал] уходил, он [р. Иешуа бен Леви] сказал ему «Что ты ему нашептал?» Тот ответил: «Некое заклинание (мила пелан)». «Лучше бы он умер», – ответил тот, и так оно и случилось. (й. Шаб. 14.4)
Этот отрывок отчетливо демонстрирует, что магия, особенно «сектантские» заклинания, может быть эффективной, но герой фрагмента считает, что лучше принять смерть, чем получить выгоду, преступив закон. Здесь создается впечатление, что раввины либо не знают магии, либо не хотят заниматься ею; внук, очевидно, без вмешательства «мага» умер бы. Кроме того, эта история решительно отождествляет колдовство с «еретиками», поскольку в ней упоминается имя Иисуса[649]. В похожей истории раввин собирается исцелиться от укуса змеи с помощью заклинания имени Иисуса бен Пантира, но умирает, не успев оправдать нарушение раввинского закона.
Рассказывают о рабби Элазаре бен Дамахе, которого укусила змея: Яков, человек из деревни Сама, пришел исцелить его во имя Иисуса бен Пантира (мешум Йешуа бен Пантира). Но рабби Ишмаэль не позволил. Он сказал ему: «Тебе не позволено». Бен Дамах ответил: «Я приведу тебе доказательство того, [что ему разрешено исцелить меня», но он не успел принести доказательство до своей смерти. Рабби Ишмаэль сказал: «Как достоин похвалы ты, бен Дамах, что ушел из этого мира с миром и не нарушил ограду мудрецов [вокруг Торы]. Каждого, кто нарушает ограду мудрецов, постигнет беда»[650].
Этот короткий эпизод является частью более обширной дискуссии, которая явно стремится к маргинализации «еретиков» (миним) путем ограничения социального взаимодействия с ними. Например, мясо с их стола запрещено (в то время как мясо со стола язычников разрешено), а также их хлеб и вино. Их книги считаются «магическими» (сифре косемин); а их дети – незаконнорожденными (мамзерин); запрещено вступать с ними в брак или обучать их мальчиков какому-либо ремеслу. Более того, от них запрещено принимать целительские услуги, хотя от образованных неевреев можно (й. Шаб. 14:4)[651]. Эти две истории подтверждают, что раввины были свидетелями того, как имя Иисуса использовалось (христианами или, возможно, кем-то еще) для исцелений и экзорцизма, но считали, что смерть предпочтительнее, чем привлечение этой идолопоклоннической или еретической силы[652]. Это также показывает, как раввины могли использовать магический дискурс, чтобы продемонстрировать трансгрессивный характер конкурирующей формы иудаизма. Лучше умереть, утверждают они, чем принять христианство, даже если оно кажется могущественным[653].
В других отрывках магия характеризуется не только как практика неприемлемая и трансгрессивная, но и опасная. В следующем отрывке рабби Шимон бен Йохай предупреждает путешественников не подбирать еду, оставленную на обочине дороги, потому что еврейки могли с ее помощью ворожить.
Однажды раббан Гамлиэль ехал на осле из Акко в Ахзив в сопровождении своего ученика рабби Илая. Раббан Гамлиэль увидел лежащее на дороге печеное изделие и попросил ученика поднять его и не оставлять на земле. Из этой истории мудрецы вывели следующее правило: не оставлять продукты на земле, а лежащие на ней продукты поднимать. Один из учеников добавил к этому правилу от имени рабби Шимона бар Йохая оговорку: оно действовало во времена раббана Гамлиэля, когда еврейские женщины были праведницами и не занимались колдовством, но не во времена рабби Шимона бар Йохая (когда не следовало поднимать продукты с земли), поскольку еврейские женщины стали заниматься колдовством, так что следует опасаться, что лежащая на земле пища заколдована и поднимать ее опасно.
В этом отрывке речь идет об отмене постановления, сделанного мудрецом I века, рабби Гамлиэлем, о том, что человеку не следует проходить мимо пищи, найденной на обочине дороги; отменил его мудрец II века, рабби Шимон бен Йохай, на том основании, что во времена его предшественника дочери Израиля активно практиковали колдовство[654]. Это обвинение представлено как простая констатация факта, не требующая доказательств или обоснования. Предполагая, что подобное утверждение кажется само собой разумеющимся, автор его усиливает и естественным образом закрепляет ассоциацию женщин с магией – ассоциация, которая неоднократно встречается в раввинистической литературе. Рабби Шимону бен Йохаю также приписывается осуждение женщин в Иерусалимском Талмуде: он утверждает, что даже самая прекрасная еврейка сведуща в магии (й. Кид. 4.11).
Другой мудрец якобы приписывает соплеменницам искусность в колдовстве, осуждая всех дочерей Израиля, можно сказать, под одну гребенку.
Раввины учили: один человек шел за городом и почувствовал запах благовоний. Если большинство жителей – неевреи [буквально «поклоняющиеся звездам»], благословение не произносят; если большинство – израильтяне, благословение произносят. Рабби Йоси сказал: «Даже если большинство – израильтяне, благословение не произносят, потому что дочери Израиля сжигают благовония для магии» (ле-кешафим). [Анонимный комментатор спрашивает]: «Все ли благовония сжигают для магии? Ему следовало бы сказать: немного – для магии, а также немного для благоухания одежд[655]; не благословляют [благовония], когда большая часть не используется для аромата, а всякий раз, когда большая часть не используется для аромата, она используется для работы.
Анонимный комментатор уточняет женоненавистническое высказывание рабби Йоси, что «только немного сжигают для магии, а остальное используют для благоухания одежд», но постановление рабби Йоси о том, что благословение не следует произносить, остается в силе.
Утверждение, что женщины занимаются магией (ров нашим мицуйот бе-кешафим) часто воспроизводится как доказательство раввинской мизогинии[656]. Однако, чтобы понять это высказывание, необходимо обратиться к литературному контексту, в котором оно используется для пояснения запрета на магию, содержащегося уже в Исходе и имеющего гендерную окраску: «Ворожеи не оставляй в живых» (мехашефа ло техайе) (Исх. 22:17). Ивритское слово, использованное в тексте, мехашефа, женского рода, в то время как мехашеф – мужского, и в библейском иврите оно было бы «инклюзивной» формой. В попытке объяснить, почему Библия отдельно запрещает магию женщинам, анонимный мудрец (тану раббанан) утверждает, возможно, отчасти в шутку, что «большинство женщин должны быть колдуньями». Хотя это заявление могло быть сделано в качестве саркастического ответа на темное место в Библии, оно повторно закрепляет ассоциации женщин с магией.
В этих постановлениях выражается предположение, что люди (в основном женщины) занимаются магией, что занятие это опасно и что раввины избегают подобной деятельности. Более того, ни один из этих фрагментов не предлагает профилактического средства против магических замыслов еврейских ворожей; нужно просто использовать здравый смысл и избегать их каверз. Таким образом, эти высказывания, похоже, не одобряют защитные заклинания или контрмагию, как это было в предыдущем разделе, где раввины умело защищаются от магических нападений. Я предполагаю, что за этими различиями в отношении и представлениями скрываются два разных отношения к нуминозной силе и способам доступа к ней.